Предисловие к книге и рукопись

  

Очерк Болговой Анастасии 8класс.
Истоки человеческого счастья.
И вспыхнет в просвете,
Меж сопок скользя,
Из этих отметин
Два рельса стезя…

Байкало-Амурская магистраль. Магистраль жизни дорогих моему сердцу дедушки и бабушки.
Сколько себя помню – всегда в нашей семье вспоминался отрезок из этой жизни родителей моей мамы. Я помню, как иногда доставали мы с бабушкой бамовский альбом, усаживались рядышком и начиналось самое интересное: воспоминания. Воспоминание о тех далеких годах, когда комсомол призывался на стройку века. Страна призывала и многие откликнулись на этот зов Родины. В их числе были и мои дедушка с бабушкой. Я любила такие минуты, минуты возвращения бабушки и деда в свое прошлое. Бабушка становилась вдруг другой: глаза ее горели лучистой молодостью, а дед начинал искать сигареты – волновался.
Показывая мне ту или иную фотографию, мои родные рассказывали мне эпизоды из своей жизни на БАМе, хоть и трудной, но интересной. Рассказы лились так понятно и подробно, что я легко могла представлять себе все в деталях. Мне казалось, будто и я была вместе с дедом и бабушкой в далеком Забайкальском таежном поселке. Я слышала шум сурового старика Байкала. Слышала перешептывание макушек вековых сосен, видела в сиреневой дымке сопки – это цвел багульник. С замиранием сердца слушала я и восхищалась рассказами о БАМе.
Много интересного узнала я о нем. О тех героических людях, которые, как и родители моей мамы, оставив свой быт, свою обыденную, налаженную жизнь, отправились в неизведанный далекий край. Они могли и не ехать, но звонким эхом пронеслось по всей стране: БАМ! Родина позвала – и они откликнулись.
– Кто, если не мы! – восклицал мой дед, уговаривая мою бабушку ехать вместе с ним на стройку. И махнув рукой на благоустроенное жильё в своём Североуральске, на весь свой привычный уют, бабушка стала собираться в дорогу. Многие тогда, покинув свои города, отправились на ту стройку. Стали обживать и обустраивать Забайкальский край. Строились мосты и тоннели, железные дороги от Байкала до Амура. Дороги прокладывали на восток. Стране нужна была железная магистраль. Народ валил толпами на БАМ. Кто – то ехал за большим рублём, кто – то за романтикой. Попробывав на «зуб» этот самый БАМ, некоторые тут же разворачивались и спешно покидали суровые и неприветливые места Забайкалья. Люди просеивались как сквозь сито: кто крепкий и сильный духом – оставался, а кто слаб характером – уезжал. На долю моим дедушке и бабушке выпало строительство тоннеля длинною в пятнадцать километров. Это оказалось очень трудным. Дед говорил, что это была настоящая битва людей со скалой. Люди врезались в эту скалу со всех сторон. Продвигались шаг за шагом вперёд. Скала огрызалась – она не сдавалась. Выбрасывала на людей воду из себя, словно Змей Горыныч. Выкидывала песок, который словно волны на море в шторм с бешеной скоростью несутся, догоняя человека, пытаясь проглотить его в своей пучине. Люди не сдавались, гибли, но шли и шли вперёд.
Как – то я спросила бабушку – если вернуть всё назад, поехала бы она снова на тот свой БАМ? И она ответила мне без раздумий:
«Нет, я бы не поехала, я бы полетела на крыльях туда, в свою молодость. Туда, где было и очень трудно и очень здорово! Да, там было холодно. Холодно так, что только комсомольский энтузиазм, да наша молодость грела нас. Шутка ли — пятьдесят с лишним градусов мороза? Но это только подогревало нас. Мы работали так, что сами себе удивлялись. Мы строили тоннель, а после этой основной работы торопились на другие объекты. Это были детские сады, клуб, школа. Помогали строителям в своё свободное от работы время, не требуя ничего взамен. Ведь делали это всё для себя и своих детей. На эти объекты шагали и наши дети. Взрослые красили, пилили, мыли окна, а дети выносили мусор, жгли костры. На этих кострах и обед варился общий: каша с тушенкой, чай с веточками багульника. Общая работа вдохновляла и объединяла нас. Всем было весело, никто не подавал вида, что устал. Расходились все уже затемно. Так первое время трудились бок о бок большие и маленькие жители посёлка. В бамовском посёлке жили люди разных национальностей; украинцы и казахи, белорусы и русские, немцы и буряты, грузины и армяне. Жили всей дружной семьёй и абсолютно были уверены в том, что все они братья, самые близкие и родные люди.
Дети БАМа. Они шагали вместе со взрослыми трудными дорогами необжитого края, края вечной мерзлоты, где тайга, мох на болотах, где иней на ресницы ложится и варежки, словно сосульки стучат друг о друга в трескучие морозы. Но дети БАМа не пасовали перед трудностями. Они приспосабливались выживать в таёжном крае. Зимой забирались с санками на горки и оттуда неслись вниз, не боясь ни ветра, ни мороза. Летом знали точно – если бегать, не сидеть на месте, то комары и мошка не так страшны – не догонят. И они бегали; играли в футбол, в догонялки, перепрыгивая через многочисленные теплотрассы, раскачивались на качелях.
Бабушка всегда с теплом и трепетом вспоминает, что тогда, на той стройке, именно дети помогали взрослым выстоять, выдержать и преодолеть все те трудности, которые выпали на их долю. Не скрывала она и того, что выпадали такие минуты, когда хотелось всё бросить и вернуться в свой город, в своё благоустроенное жильё, где горячая вода и тёплый туалет, где мама с сестрёнкой, по которым она так соскучилась! Но приходила домой, находила на столе бидончик с голубикой, набранной её детьми; старшим Геной и младшенькой Наташей и печальные думы тут — же улетучивались. Детям нравилась жизнь на БАМе. Кругом лес, домики – бараки стоят среди деревьев, как в пионерском лагере. Ягоды сразу за посёлком, грибы можно уже за окном собирать. Дети с удовольствием собирали все эти дары природы и с большой радостью несли их домой. Они гордились тем, что могут хоть чем – то порадовать своих родителей. Понимали они, что их папы и мамы строят самый важный тоннель. Учителя в школе объясняли детям, что и они – дети БАМа соучастники этой стройки. И они старались помогать взрослым своим посильным трудом. Старались хорошо учиться, что – бы их родителям не было за них стыдно, заготовляли берёзовые веники для бани, оформляли фотовыставку в клубе с красивыми пейзажами окрестностей посёлка и его жителями. С большим энтузиазмом участвовали в субботниках по благоустройству своего Северомуйска. Между прочими своими детскими делами бежали к автобусной остановке встречать родителей, вернувшихся со смены. Тут же спрашивали, на сколько метров продвинулся тоннель сегодня? Радовались от души успехам проходческих работ в тоннеле.

В далёкой глуши развернулась
Великая стройка страны.
От спячки тайга встрепенулась
Ресницами кедра, сосны.
Звено за звеном БАМа рельсы
Зовут, манят вслед за собой.
Слагаются новые песни
О тех, кто на стройке герой.
А кто был героем на БАМе?
Да каждый, кто там побывал.
Не думал никто о медалях,
О славе никто не мечтал.
Признаться же честно и прямо –
Героями были они: те дети Великого БАМа,
Что вместе со взрослыми шли!

Бабушка помнит все подробности первых дней БАМа. Перелетев через весь Байкал от Улан – Удэ на маленьком кукурузнике АН – 2, будущих бамовцев встречает старинный русский посёлок Нижнеангарск. До БАМа ещё далеко. Впереди перевал – Северомуйский хребет. До бамовского посёлка Северомуйск, где придется жить и работать, трудных пятьсот километров. У костров, на обочине таёжной трасы группы парней и девчат. Они осаждают машины, идущие на восток. Водители обязательно тормозили, если в кабине оставалось хоть немного свободного места.
«Когда повезло и нам» — продолжает свой рассказ бабушка — «была уже глубокая ночь. В кабине тепло и, не смотря на тесноту, даже уютно. Гул мотора большегрузного «Урала» с прицепом и тряска по ухабистой дороге не помешала мне задремать. Сквозь дремоту я думала – вот он какой БАМ – настоящий, реальный, с тайгой по обе стороны дороги, тревожный и загадочный» Бабушка прижимается к деду – он большой, надёжный, ничего не боится. Становится спокойно на душе. Вместе они всё преодолеют. Вон и шофёр – молодой парень, уверенно крутит свою баранку в ночи, тоже приехал строить железную дорогу. А утром встречал их посёлок тоннельщиков – уютный, словно в чаше, среди гор. Стук топоров, жужжание пил и снующие туда – сюда люди, давали понять, что это и есть тот самый посёлок, в котором придётся жить и работать самые первые и трудные годы.
Трудный и славный путь пройден моими бабушкой и дедом со своими надёжными бамовскими друзьями. За семь лет бамовской жизни они приобрели настоящих и верных друзей. Вместе с ними прошли суровые зимы, жизнь в вагончиках и наскоро построенных бараках. Шли через тайгу, болота, перевалы и бездорожью, что бы выполнить своё дело – построить главный тоннель БАМа. Трудно представить, что на том месте, где построен посёлок, совсем недавно была глухая тайга. Построены школа и больницы, стадион и детские сады, клуб, столовые и магазины.
20 марта 1983 г. Была установлена Триумфальная арка – разъезд Окусикан. 29 сентября открылся окружной путь. Первый поезд! Его ждали все жители посёлка. Он пришёл! Все волновались. Да и как иначе – ведь поезд идёт по новой насыпи, делает первые шашки вдоль обрыва, по самому краю пропасти. Но всё позади. Ликующий народ с облегчением выдохнул «Ура!» Все бежали ему навстречу, размахивая руками, касками, шапками и вскоре весь состав поезда превратился в живую колыхающую волну. Ура! – кричал неистово народ, подбрасывая шапки вверх. Звучал гимн Родины и лились слёзы. Слёзы радости, слёзы победы. Для них, бамовцев, это не только значительный факт истории Отчизны, это факт личной биографии каждого. И не в этом ли счастье – когда в неразрывной связи судьбы каждого человека, с судьбой всего народа заключено самое главное, самое драгоценное в жизни. Сфера действия магистрали включила в себя один миллион двести тысяч квадратных километров сибирской целины со всеми сметными лесными ископаемыми богатствами. Это намного больше Франции и Испании, вместе взятых. Три тысячи сто сорок шесть километров железно – дорожных насыпей по вечной мерзлоте, тайге и болотам. Сто сорок два крупных и тысячи небольших мостов через девять больших рек, три тысячи, двести водоёмов. Восемь тоннелей общей протяжённостью пятьдесят километров сквозь семь горных хребтов. Что такое БАМ? Это не только трудные километры, обжигающий мороз и докучавшие до противности комары и мошки. Там, в бамовских посёлках был девиз, который знал каждый – Мы строим БАМ – БАМ строит нас. Так и вышло. БАМ закалил тело, закалил душу. Любой бамовец протянет руку помощи нуждающему. Разделит по – братски ночлег и еду, ничего взамен не спросит. Другими вернулись бамовцы в свои родные города. По – другому стали смотреть на мир. Суровый край подарил им всем другое – новое свойство души – болеть. Болеть друг за друга, за свою семью, за сою Родину и общее дело. Понимать простое и значимое слово — братство, несмотря и невзирая на разные национальности. Общий труд и общее дело укрепляет дружбу между народами. И называется это – единство. И не в этом ли слове сила? Сила могущества, процветания и свершениях любых задач. Стучат колёса по транссибирской магистрали. Идут поезда на восток, работает железная дорога БАМа. Долго, ох, как долго она строилась! И всё – же люди победили! Победили и скальные горные породы, и ревущие непокорные реки, выдержали жару и обжигающие морозы. Одиннадцатый отряд завершил свою задачу. Многие разъехались кто куда. Некоторых пригласили строить метро в больших городах. Бабушка с дедом, своими детьми, своими друзьями уехали жить в Подмосковье. Работали в Метрострое, строили Метрополитен. В Подмосковье и я родилась. Прошли годы, не стало моего деда, весёлого и неунывающего. Мы стоим с бабушкой на красивой станции под землёй, плывёт эскалатор, торопятся люди на электрички, а мы с бабушкой не торопимся. Разглядываем красивый камень, которым облицован свод и стены станции. Именно этот переход от Трубной площади строили мои бабушка и дедушка. Моя мама так же работала с ними в Московском Метрострое. Смотрю я на сияющую огнями станцию под землёй, перевожу взгляд на бабушку и мысленно говорю ей «Спасибо!». Спасибо ей и моему деду, спасибо их друзьям, таким же трудолюбивым, надёжным и сильным! Спасибо за то, что передали мне эстафету жизни и я уже вполне осознаю, что пронести её я должна так, что бы не было стыдно перед моими дедушкой и бабушкой, перед их друзьями, перед страной. Гордость переполняет моё сердце. Я счастлива тем, что родилась в этой семье. Деда сегодня с нами нет. Но у нас есть большая дружная семья, где мы друг друга очень любим. Этот завет передал нам мой дедушка. Мы живём одной семьёй – это я и мои родители, мой брат, брат моей мамы и его семья, моя бабушка. А ещё у нас есть много друзей в «Парусе Надежды». Это клуб бардовской песни. Мы поём под гитару, участвуем в фестивалях, ходим в походы и стараемся жить, делая добро, а по – другому в нашей семье не умеют. Я мечтаю о том, что бы в моей жизни и жизни моих сверстников был свой БАМ. С кедрами и соснами до небес, с табличкой на сосне с первой названной улицей, что – бы мы сами, своими руками построили свой город. Что – бы чувствовали надёжное плечо товарища. И когда – нибудь наши дети скажут о нас – они прожили замечательную и счастливую жизнь.
Лежит в столе бабушкина рукопись про БАМ – дед мой просил её написать. Бабушка над этим думала долго, а когда дедушки не стало, она взялась за это нелёгкое дело. Большая и добрая будет эта книга. В ней описывается жизнь тех замечательных людей, которые трудились на строительстве длинного тоннеля в далёком таёжном Северомуйске. А мне хочется сесть в купе скорого поезда со своими родными людьми и отправиться туда, в бабушкину и дедову молодость, в тот посёлок – далёкий и, наверное, совсем уже не таёжный. Хочется потрогать своими руками жизнь моих дорогих дедушки и бабушки, походить по тропинкам, по которым когда – то маленькой девочкой бегала и моя мама со своим старшим братом. Проехать бы мне по тому самому тоннелю, длина которому пятнадцать километров, по тому тоннелю, которому люди отдали свою молодость, свою любовь без остатка и даже свои жизни. Живи, магистраль! Живите города и посёлки БАМа, построенные замечательными людьми! Я цитирую бабушкины строки из её песни «Письмо с БАМа».
Я друзей не продам – это БАМа закалка
И не надо теперь мне дороги иной.
Наконец – то я еду в самом мягком вагоне
По железной дороге, построенной мной».

Задумывается человек над тем, что такое счастье? В чём оно заключается? Начинает развивать свою мысль в значимости этого слова и порой не находит ответа. А для нашей семьи всё это довольно просто. Каждый из нас счастлив. Истоками своих корней счастлив. Впитано это от своих родителей. Тянутся эти корни от поколения старших. Мой дедушка – Владимир Александрович и бабушка Валентина Петровна были счастливы тем, что нужны были своей стране, своим друзьям, своим детям и внукам. Они были счастливы в труде, счастливы были в походах у костра. Они были счастливы в своей любви. Рассматривая фотографии своей молодости, вспоминая своих бамовских друзей, бережно поглаживая свои ордена за строительство Байкало-Амурскую магистраль, думали, наверное, мои дед и бабушка о том, какой путь пройдут их дети и внуки? Найдут ли свою правильную дорогу жизни? Станут ли соучастниками всех Великих дел для своей Родины? Не спасуют ли перед трудностями, не очерствеют ли их сердца в бешеном ритме сегодняшнего дня при изобилии всевозможных реклам, которые призывают к шикарной жизни?
Бабушка говорила:
«Само твоё рождение – это подарок тебе от Бога. А сможешь прожить жизнь достойно – это будет подарком для Бога от тебя. Счастье – и есть сама жизнь». Эту простую истину впитала теперь и я.

Валентина Болгова

БАГУЛЬНИКА МАНЯЩИЕ, ЦВЕТЫ
.

Мужу Владимиру, его друзьям
И всем, кто участвовал в строительстве
Северомуйского тоннеля
посвящаю…

Скорый поезд Москва-Владивосток своими красными вагонами завораживал и манил в даль далёкую пятилетнего Лёньку. Скоро, совсем скоро, через каких-то пару часов, он вместе с мамой и младшей сестрёнкой Танюшкой, поедут в этом самом поезде, в вагоне №5. Поедут к отцу на БАМ, на важную стройку страны — Байкало-Амурскую магистраль, где строятся железные дороги, мосты и тоннели для поездов. Лёнька мало себе представлял эту стройку. Сердце мальчишки билось радостно и взволнован-но от другого; скоро он будет сидеть у самого окошка своего купе и, уткнувшись в него лбом, смотреть и смотреть на мелькающие за окном вагона машины, дома и реки. Он будет ехать целых четыре дня, почти неделю жить в этом поезде. Но самого главного Лёнька ещё не знал. Не знал он, что этот самый поезд, с красными вагончиками умчит его надолго от любимой бабушки, от любимых игрушек и дру-зей в трудную, но всё- же увлекательную жизнь. Узнает мальчишка и морозы ниже сорока градусов и большие снега выше колен. Он будет топтать свои новые тропинки в таёжном посёлке между бараками, и повзрослеть ему придётся раньше, потому, что будет он и мамой и нянькой для маленькой сестрёнки Танюшки. Детских садов там ещё нет, а родителям придётся работать много, очень много. Но зато и новые знакомства с ребятнёй со всей страны Лёньке будут обеспечены, и друзей у него будет множе-ство. Пока он этого не знал. Лёнька живёт настоящим. Вот он ходит по Ярославскому вокзалу, как полноправный пассажир поезда дальнего следования. У него, как и у взрослых есть свой билет. У ма-мы билет зелёный, а у него, Лёньки, розовый. Ничего, что детский, зато и место у него есть и можно вполне этим гордиться. Недавно ему исполнилось пять лет. Лёнька уже большой. Бабушка Маша тогда сказала:
«Он у нас совсем взрослый и имеет полное право занимать своё место в вагоне». Она смахнула слезу, поцеловала любимого внука в его светлую макушку и полезла в сумочку доставать деньги для Лёньки-ного билета. Лёнька просиял — Ура! У него тоже будет билет. У Танюшки билета не было. Она и хо-дить- то недавно научилась. Она без мамы никуда. И поэтому будет вместе с мамой ехать на нижней полке, а он, Лёнька, на верхней. Вдохнув полной грудью вокзальный воздух, он снова стал оглядывать длинный состав поезда, который уже стоял и ждал пассажиров. Окошечки с чистыми шторочками притягивали к себе Лёньку. Особенно он гордился названием поезда. На каждом вагоне вверху было красиво и крупно написано – «Россия». Гордость переполняло маленькое сердце мальчика.
«Россия» — вслух прочитал Лёнька, утверждая каждую буковку, и сердце наполнилось радостью до слёз. Этот самый красивый поезд помчит его через всю Россию — матушку. Через поля и реки, большие и малые города, через холмы и равнины. Лёнька ещё раз оглядел весь состав, и со щемящим детским чувством вспомнил вдруг друзей в своём дворе. Он уезжает, поедет в новую жизнь, а друзья — Антон и Стёпка остаются. Увидит ли он их когда? Лёнька сунул руки в карманы новых вельветовых брюк — по-дарок бабы Маши и достал небольшое увеличительное стёклышко. Они поменялись со Стёпкой перед отъездом. Лёнька давно мечтал иметь при себе такое увеличительное стекло, которое теперь холодной выпуклостью линз гладило его ладошку. А Стёпке нравился Лёнькин калейдоскоп. Когда он приходил к Лёньке в гости, то всегда крутил его, смотрел в дырочку и всё время вслух восхищался перемещением разноцветных камушков внутри. Лёньке самому нравилось это волшебство, но калейдоскоп большой — в карман не сунешь, и мальчишки решили обменяться на память своими вещичками. А Антон вовсе та-кое придумал, что Лёнька ни за что не догадался бы до такого; у Антона был магнит, как подкова. Од-на половина красная, другая синяя. Тяжёлый, холодный он оттягивал его карман, но Антон никогда с ним не расставался. Даже в детский сад с ним ходил. Притягивал им гвозди, бил орехи, цеплял всех ребят за пуговицы, если те были железными. Лёнькин отец обещал с работы принести такой же магнит, но всё как-то не получалось. А теперь вовсе уехал на БАМ. Вот уже шесть месяцев там работает. Не-давно вызов им с матерью прислал и ждёт Лёньку впереди другая жизнь. Антон расколол тот магнит на две части и одну, синюю её часть, отдал Лёньке, ничего не попросив взамен, просто так подарил, на память. Собираясь в дальнюю дорогу, Лёнька собрал все самые свои любимые игрушки. Получился солидный багаж. В дорожную его сумку уместились солдатики и машинки, игра в баскетбол в коробке, мячики и кубики, книжки и пластилин. Мама, увидев его багаж, ужаснулась, и всё содержимое тут же вывалилось на пол. Она разрешила сыну взять только самое необходимое. Он сидел над горой своих игрушек и с сожалением смотрел на них. Лёньке нужно было сразу всё или ничего. Но всё- же он взял одного солдатика, которого часто носил с собой в кармане, выбрал книжку с картинками и маленький пистолетик. Остальное всё сложил обратно в коробку и, вздохнув, затолкал её в кладовку с остальны-ми игрушками. Если бы Лёнька знал, что не увидит это своё богатство теперь очень и очень долго, он бы не торопился, а попрощался бы с каждой вещичкой, с каждой игрушкой, недоигранной и любимой. Но Лёнька, закрыв кладовку, побежал собираться в дорогу. Радость дальнего путешествия переполняло его сердце. А баба Маша чувствовала, что провожает дочь с внуками надолго, далеко и совсем непо-нятно куда. Одно слово-БАМ, где-то от Байкала до Амура раскинулся по Сибирской тайге. Прячет Мария Леонидовна мокрые глаза и свои тревоги-волнения. Не хочет расстраивать дочь. Но Катерина всё видит и чувствует, как переживает за неё мать. Вида тоже не подаёт. Щемит её сердце. Понимает она, как не нравится её маме этот отъезд на БАМ. Хоть и жила мать Кати последнее время в Германии, всё же очень часто приезжала к ним в Москву. Вот и теперь, она с младшей дочерью Верочкой прие-хала их проводить. Приехали поздравить Леонида с днём рождения, ему недавно исполнилось пять лет. Туда, куда теперь отправляется Катерина, навряд ли Мария Леонидовна сможет поехать, что – бы их навестить. Не для неё неизведанные места и таёжные походы. Не манит её случайная встреча в лесу с медведем, пусть даже и добрым. И никакой радости она не будет испытывать, продираясь по валеж-нику.
Помнит она, как по приезду на Урал муж Илья водил её знакомиться с тайгой. Забрались в такую чащу, что думала, никогда не выберутся оттуда. Маша нервничала, волновалась, а Илюша смеялся и пытался ей в рот положить очередную порцию душистой малины, которая росла почти за их бараками. Это уже потом, через несколько лет вырос их Уральский шахтёрский городок, а сначала топь, да бездорожье, строительство шахт и домов. Всё это она пережила, не хотелось бы ей, что бы её Катюшка начинала заново строить свою жизнь, строить свой город. Нет, не любитель она новых перемен и путешествий. Вот и болела её душа о дочери — ведь там, куда она отправляется – сплошная тайга. И как можно там жить с детьми, если кругом лес! Катерина понимала мамино состояние души, но выбор она уже сде-лала – она едет к своему мужу, что бы вместе с ним влиться в отряд бамовцев. Там уже вовсю кипит ра-бота, а она всё ещё здесь. «Прости, мама, прости». — Твердила про себя Катя, чувствуя на себе мамин взгляд, полный любви и нежности. И хоть Мария Леонидовна не подавала вида своих переживаний, Катерина понимала, что она сейчас испытывает большое волнение и тревогу за неё. В какую – то ми-нуту хотелось выкрикнуть: «Всё! Никуда не едем! Остаёмся. Будем считать это шуткой». Но колесо уже закружилось, билеты в кармане, вещи упакованы. Муж, как полгода один без семьи в далёком та-ёжном посёлке, Лёнька мотается туда-сюда по комнате – не знает, куда деть себя от радости. Только маленькая Таточка спокойно улыбается бабушкиными ямочками на щёчках и следит за перемещениями брата. Ей одинаково хорошо – ехать куда, или не ехать. Ей главное, чтобы мама была рядышком. Ма-рия Леонидовна подошла к внучке, взяла её на руки, проглотила ком в горле, взяла себя в руки, сказа-ла: « Поезжайте, доченька, раз надумали. Страшновато конечно бросать всё благоустройство и ехать с малыми детьми в неизведанную глушь, да знаю, что пятиться назад не станешь. Обещай только Катери-на, что если там что-то не так, то сразу же вернётесь назад. Ну а я за вас молиться буду. Поезжайте. Вон сколько народа едет на этот БАМ. Посмотрите мир». Ей, не смотря на свою тревогу за дочь, хотелось всё же поддержать её. Её дочери предстоят большие перемены на новом месте. Не стоит её расстраи-вать. Там люди, не пропадёт её Катюшка. Не пропадёт, быстро привыкнет к новым местам. Да и Павел её уже заждался там. И захотелось Марии Леонидовне свою дочь поддержать, сказать добрые, ласковые слова. Она бодро произнесла: «Знаешь, дочка, ты по — другому и не смогла — бы. Точно так поступил бы и твой отец. Первым откликнулся бы на призыв своей страны. А раз ты его частичка, делай так, как подсказывает твоё сердце. Поезжай, ведь кто – то должен быть там, где требует время. Не маленькая ты уже у меня, сама разберёшься на месте — что к чему. Сама примешь решение. По твоей прихоти и твоей воли отправился на Бам Паша, поэтому ехать тебе к нему нужно обязательно».
« Вот, вот». – Обрадовалась Катерина. «Мне необходимо ехать, я не имею права оставлять там мужа одного. А если нас там что – то не устроит, так мы сразу же назад вернёмся. Мы будем писать вам обо всём. Да и Павел как же там без нас? Ты же знаешь, как он нас любит! И потом – вы же всё равно скоро уедете в Германию, всё равно мы с вами пока не вместе. Вы живите там вместе с дядей Антоном, тем более его мама сейчас больна и вы ей с Верочкой нужны. А мы в это время будем строить свой БАМ. Лёнька уже которую ночь не спит – не терпится ему поскорее сесть в поезд. Обещаю, что обязательно приеду к вам вместе с Павлом и детьми, как только сможем. Верочка тут же завозмущалась:
— «Твоего Пашку ещё никто и не приглашал. Пусть торчит там на своём БАМе, больно – то он нам нужен!»
-Верочка! Опомнись! Что ты говоришь! Паша отец моих внуков! Когда ты, наконец – то это пой-мёшь! Всё, девочки, давайте не будем ссориться перед такой дальней дорогой. Когда ещё увидимся?» Мария Леонидовна смотрела на старшую дочку, и своим материнским благословением желала ей уда-чи. Но сердце её плакало. Её Катя могла бы выбрать другую дорогу для себя и Павла. Может, зря отпра-вила она своего мужа в далёкий сибирский край? Все стремятся туда, где лучше, её же Катерина все-гда ищет приключения и другим не даёт покоя. Она вздохнула. Ничего уже не изменить:-
-Хоть бы Таточку пока не увозила. Как там будет малышке, в той тайге? Пусть бы с нами в Германии пока пожила. Мы же ей не чужие! Там столько нянек! Ей было бы хорошо с нами». — проговорила Ма-рия Леонидовна. Но посмотрев на дочь – поняла, что зря это сказала. Катерина без дочурки и дня не прожила – бы. Она прижала к себе внучку. Подбежал Лёнька, увидев на руках своей бабушки Танюш-ку, стал оттеснять сестрёнку от бабы Маши. Уже через минуту он сидел у неё на коленях. Лёнька рев-новал свою бабушку буквально ко всем: к маме, к её сестре Веруне, к Танюшке и даже к коту Арсению, которого теперь отдали соседям. Лёнька, сколько себя помнит – всегда его бабуля была рядом. Скучал по ней, когда она была в Германии, и считал дни, когда она должна была приехать. Бабушка всё своё время проводила с внуком – компенсировала разобщённость с ним из – за отъезда в Германию. Она чи-тала ему книжки, ходила с ним на мультики в кинотеатр, варила манную кашу, любимые Лёнькины пельмени и компот. Дула на его ссадины и болячки, и, прижимая его к своей груди, всегда говорила одно и то же: «Ты мой единственный, ты моя радость, ты мой помощничек, ты моя гордость». Эти сло-ва Лёнька повторил бы даже ночью, если бы его разбудили. Лёнька терпеть может всё, кроме посяга-тельства кого – либо на его бабу Машу. Она его. Только его и ничья больше. Любимое Лёнькино место занято им прочно. И маленькой Таточке на бабушкины колени теперь ни с какой стороны не пробрать-ся – брат не оставил ни одной лазейки, ни одной щёлочки. Зажатая в объятьях внука, Мария Леонидов-на смеясь, приговаривает: «Да твоя я, твоя, только не задуши, сорванец». И Лёнька, убедив всех, что баба Маша принадлежит только ему, вновь убежал собираться в дорогу. На вокзал Мария Леонидовна не поехала- неважно себя чувствовала, пила какие – то лекарства и Верочка кое – как уговорила её остаться дома. Простившись с внуками и старшей дочерью, Мария Леонидовна осталась одна в пустой московской квартире. Катина младшая сестра, боевого, крутого нрава, любящая сестру и племянников, переставляя от волнения с места на место чемоданы в здании вокзала, ворчала на сестру, как старая бабка «И охота тебе, Катька, ехать туда, куда сама не знаешь? Прёшься, непонятно куда, и ещё детей за собой сопливых тащишь». С самого детства они были неразлучны, за исключением последних лет. Ка-терина улыбнулась, глядя на ворчливую сестрёнку: «Я же к мужу еду, Веруня. Он скучает без нас. Я не могу по-другому». Верочка бурчала, не скрывая неприязнь к её мужу: «Это всё он, Пашка, надумал уехать и вас забрать. Я его ненавижу!» И, заплакав, обняла сестру. Успокаивая её, Катерина с любовью смотрела на младшую сестрёнку, поторопилась ей напомнить, что это она сама уже давно мечтала по-бывать на Байкале, увидеть своими глазами места, по которым когда-то ходил их отец. Эти слова Веру-ню нисколько не утешали. Она понимала, что расстаются с сестрой надолго. Объявили посадку на ско-рый Москва-Владивосток. Пятый вагон принимал пассажиров. Катерина с детьми, и провожающая их Веруня, благополучно разместились с вещами в купе. Таточку раздели, и она в байковом цветастом платьице смирно сидела на нижней полке, наблюдала за братом, который сновал то к окошку, то к две-рям купе, выглядывая в длинный коридор вагона, приветствуя каждого пассажира с багажом. Лёньку переполняло чувство настоящего путешественника. Что- же там впереди? Что новое и неизведанное ждёт его? Он суетился по купе, пока не получил от матери лёгкую любовную затрещину. Катерина прощалась с сестрой, а та в который раз объясняла, какие продукты, в каком месте находятся. Мария Леонидовна трепетно и с любовью, вперемежку с горестными чувствами, жарила, и пекла в дорогу еду для Кати и внуков. Затрещину от матери Лёнька и не заметил. Это было таким пустяком по сравне-нию с тем, что он испытывает сейчас. Скоро он залезет на верхнюю полку, и будет любоваться мелька-ющими пейзажами за окном вагона. Пока достал солдатика поиграть, но не игралось. Уткнувшись лбом в окошко, стал рассматривать проходящих мимо людей. Некоторые стояли у вагона, вглядываясь в окно и высматривая своих близких, утирали платочком глаза. Объявили отправление. Верочка и Лёнькина мама засуетились, стали целоваться. И хотя Лёнька не любил таких сентиментальностей, сей-час он крепко обнял тётю Веру, поцеловал, как подобает всем отъезжающим и тут ему взгрустнулось. Он увидел исчезающую в проходе вагона мамину сестру, увидел слёзы в маминых глазах и в его гла-зах тоже защипало. Поезд тронулся. Лёнькино сердце тут – же отозвалось на первый стук колёс, кото-рые набирая скорость, увозили его с мамой и сестрёнкой в новую жизнь. Они махали и махали руками Веруне, которая, уже не вытирая слёз, бежала и бежала за их вагоном. Затем за окном быстро замелька-ли лица провожающих и вскоре все остались позади. Дальше ехали как – то молча и грустно. Лёнька не ожидал, что радовавший ранее отъезд, вызовет щемящую тоску на сердце. Он, покачиваясь в такт поез-да, набирающего скорость, задумался о бабушке и Веруне, о друзьях и об оставшихся игрушках. Вспом-нил большую игрушечную лошадку с педалями, которую вынесли на балкон. Её Лёньке подарила баба Маша. Сейчас он жалеет о том, что мало на ней катался. Стоит теперь эта лошадка на балконе и очень, наверное, скучает. Хотел Лёнька заплакать – так ему захотелось домой, к своим приятелям, которые те-перь будут делать всё без него. Вон и мама, сидит, молча, уставившись в одну точку, поглаживая Та-нюшкины волосы, в глазах грусть. Думает, наверное, о бабушке. Первые слезинки увлажнили глаза мальчика, но ни одна не успела упасть. Лёнька сумел вовремя остановить эту предательскую мокроту. В это время открылась дверь купе и появилась проводница. Окинув весёлым взглядом своих притих-ших пассажиров, улыбнувшись, попросила вежливо их билеты. Лёнька, как по команде, двумя руками мгновенно нажал на щемящие глаза и куда подевались грусть и водная стихия. Танюшка молодец. Си-дит и играет с куклой. Полное спокойствие имеет. Мама тоже взбодрилась, полезла в сумочку билеты доставать. Весёлая проводница спросила: «Это куда же народ в феврале месяце собрался?» Она смотре-ла на Танюшку, и обе друг дружке улыбнулись. Лёнька гордо ответил за всех: «Мы на БАМ едем, к па-пе. Он уже там с осени, и теперь мы к нему едем». Потом добавил: «У меня тоже билет есть». Провод-ница сказала: «А как же! – ты уже большой. Значит на БАМ? Многие сейчас туда едут. Запоминающим-ся был рейс, когда первый десант перевозила — молодой, задорный, комсомольский народ. Всю дорогу песни под гитару, смех. Такие все были счастливые, весёлые. Хорошая у нас молодёжь, замечательная, не побоялись от маминых юбок оторваться парни и девушки – откликнулись на зов Родины. Не сомне-ваюсь я, что всё у них получится. БАМ — дело нужное, я бы тоже укатила с вами, да кто же будет забо-титься о вас в дороге?» Проводница посмотрела на Лёньку и сказала: «Не прозевай Байкал, путеше-ственник. Хоть и замёрз он сейчас, да ничего – на него стоит посмотреть и зимой. А вообще – то до не-го ещё не скоро». Проводница подмигнула Лёньке и вышла.
За время пути они подружились: весёлая, добрая проводница Тамара и общительный парнишка с боль-шими, синими, словно озеро Байкал, глазами. Лёнька помогал разносить ей чай, собирать за него день-ги, помогал пылесосить дорожку в длинном коридоре. После этих дел общительного мальчугана тётя Тамара угощала его чаем в своём купе. Они болтали обо всём. И так, как Леонид был мастером присо-чинить к своим рассказам что – либо, то тётя Тамара, то хохотала до слёз, то плакала. Лёнька возвра-щался в своё купе с сахаром, с чаем и угощал маму с сестрёнкой. Он помнил наказ отца, что — бы он был мужчиной за время его отсутствия и помогал маме и сестре. Теперь Лёнька в полной мере может это доказать. Катерина не удивлялась заботливостью сына. Леонид был с раннего детства вежливым и чут-ким. Обидеть никого не мог. Если в детском саду его обижали, он не убегал, а смело стоял перед обид-чиком, снова ожидая удара. Мог бы, убежать, или дать отпор, но он стоял, не покидая место боя, глядя противнику прямо в глаза. На бесконечные упрёки отца: « Почему не даёшь сдачи?» — маленький Лёня отвечал: «Но ведь ему будет больно!». Этим всё и кончалось. На песни жалостливые тоже отзывалось Лёнькино сердце, да так, что он мог потихоньку плакать. И будучи, ещё маленьким, почему то – сты-дился своих слёз и всегда пытался их прятать. Но мама замечала. Она любила Лёнькины большие си-ние глаза и восхищалась ими. Очень этим гордилась – ведь это её сын, её Лёнька, и получился он у неё очень даже симпатичным. Теперь её создание мельтешило то по купе, то по коридору. Таточка увязы-валась за ним. Дети рады были поездке. Под стук колёс, после Лёнькиного чая сердце Катерины посте-пенно отошло от тоски, и она стала представлять встречу с Павлом.
Вера, проводив сестру на далёкий БАМ, шла, опустошённая по суетной Москве. Шла медленно, не об-ращая внимания на то, что её то и дело задевали прохожие, спешившие кто — куда по своим делам. Тос-ка по сестре и племянникам засела у неё на сердце и давила грудь. Хоть и была Верочка младше Кате-рины, но всегда ревностно старалась оградить свою сестричку от всех невзгод. Следила за тем, чтобы её никто и нигде не обидел. А если что – кидалась в её защиту. Наверное, передалось это свойство опе-кунства ей ещё в детстве от старшей сестры. И теперь, окрепшая и повзрослевшая, взялась её везде за-щищать. Ревностно она наблюдала за каждым шагом своей сестры. Особенно когда Катерина вышла замуж. Первое время молодые жили на Урале, вместе с Верочкой и Марией Леонидовной. Долго при-сматривалась придирчиво и недоверчиво к Катиному мужу Веруня. Однажды ей показалось, что он что – то ляпнул не то и обидел этим Катерину. Верочка, не выяснив причины поведения Павла, крича-ла, чтобы тот убирался вон из их дома и уезжал в свою деревню. Началась потасовка. Миролюбивый Пашка, ранее не принимавший близко к сердцу дерзости девчонки, на этот раз не выдержал её упрёков в свой адрес и погнался за ней. Кричал, что её совсем разбаловали и ему придётся взяться за её воспи-тание. И впервые кинул в неё подушкой. Верочка этого только и ждала. Эту же подушку швырнула в Павла. Их потасовка закончилась разбитой люстрой в спальне и летающими по комнате перьями. Веруня, переводя дыхание, всё же бросила: «Узнаю, если обижаешь мою Катьку – сама лично куплю тебе билет в твой колхоз. Ишь, ты! Деревня – а туда же!» Верочка этим очень сильно обижала Павла. Он переживал от таких её слов.
Теперь, проводив сестру с племянниками, Веруня злилась сейчас именно на Павла, хотя и знала, что зачинщицей этой поездки была Катерина. Но неужели он не смог её остановить? Всё – таки он мужчи-на! Запретил бы ехать – и точка! А теперь её сестра с детьми будет жить в палатке или бараке, где нет ни тепла, ни воды. Возможно, и света нет. И теперь в большой московской квартире будет тишина. Со-всем недавно её получили – шикарная, просторная квартира со всеми удобствами. «Тьфу ты, господи!», тяжело вздохнула она. Как ей захотелось поехать туда, на БАМ вместе со своей сестрой, посмотреть всё своими глазами, убедиться в том, что Катерина и племянники хорошо устроились. Но это невозможно, сейчас она на практике, учится на медсестру. Да и мать не выдержит сразу двух отъезжающих. Верочка торопилась к маме – как там она сейчас одна? Завтра они поедут в Германию, к дяде Антону, который всё же несколько лет назад уговорил маму переехать жить к нему. Верочка в Германии прижилась сра-зу. Быстро нашла общий язык с отчимом, с его сыном Фредом. Старенькая мама Антона приняла бу-дущую супругу своего сына и её дочь с радостью и с надеждой на их семейное счастье. Верочка же жалела, что её сестра отказалась с ними ехать. За эти пять лет без особого труда Веруня освоила немец-кий язык и уже довольно сносно разговаривала с новыми своими немецкими подругами и друзьями. Сюда, в Москву, Верочка с мамой приезжали поздравить Леонида с днём рождения, а заодно и прово-дить Катю с детьми на БАМ. Никак не может она смириться с тем, что её сестра захотела поменять городскую жизнь на таёжные тропы. Не хочет видеть она свою сестру в рабочей спецовке в шахте. Не желает видеть её с деревенским мужчиной, каким являлся Павел. С какой бы радостью приняла бы она известие о том, что возле её Катерины находится образованный, красивый и элегантный мужчина, как Фрэд, сын дяди Антона. И, между прочим, он не смотря ни на что, до сих пор любит Катю. Ещё тогда, кода впервые приехали в Германию, Верочка заметила, как понравилась её сестра немецкому мальчи-ку, как быстро нашли они между собой общий язык. Потом они переписывались, и Верочке всегда ка-залось, что её Катерина обязательно выйдет замуж за Фреда. Да только этого не случилось. А у Фреда сколько раз была возможность жениться, но как только дело доходило до свадьбы, он возвращался к мыслям о том, что любит девушку из России и ничего не мог с собой поделать. Рассчитывать на то, что Катя когда – нибудь будет с ним рядом, Фрэд не мог, но где – то в самом отдалённом местечке своего сердца таил надежду на их встречу. Сейчас у Кати семья и муж, не может он думать о невозможном, но всё же, вопреки своему разуму, лелеял надежду на встречу с Катериной. В жизни случается всякое и он готов подождать свою любовь, пусть даже и несбыточную. Эти свои сердечные тайны Фрэд доверял теперь Катиной сестрёнке. Они настолько сдружились, что все свои секреты доверяли друг другу. Признался он Верочке, что чувства к её сестре у него настолько большие и настоящие, что уже это нельзя ничем искоренить. Не в его уже власти забыть девушку, которая далеко от него и за другим уже замужем. Вера только сожалела об этом, так как помочь парню ничем не могла. Теперь вот и вовсе её сестра отправилась строить БАМ. Как будто без неё страна бы не справилась! Да что теперь об этом говорить? Скоро встретит её муж и начнётся у них другая жизнь на новом месте. Тесно Катерине было в роскошной московской квартире – подавай ей сибирские просторы. И нисколько даже о матери сво-ей не подумала. Переживает она. Волнуется за внуков – как им там будет в необжитой тайге? Старшая её дочь Москву оставила, в Германию не поехала, где могла бы жить по — человечески в огромном особняке вместе с родной матерью и сестрой, а отправилась в лесную глушь! Какую смелость нужно иметь и мужество, что — бы с собой в неизведанный край тащить за собой ещё и малолетних своих де-тей! Нет, никогда не понять Веруне и её матери бредовых Катиных идей!
Мария Леонидовна долго сидела, не шевелясь, среди разбросанных вещей. Тишина. Гнетущая тишина давила на уши и ничего не давала соображать. Казалось, что остановились часы. Неделя, которую она здесь прожила, пролетела незаметно. На днях они отметили внуку день рождение. Пять лет исполни-лось Леониду. Мальчику бы самое время готовиться к школе, заниматься в каком – нибудь кружке, а его увезли бегать по необжитому краю, где и школы пока нет, как писал Павел. Только к осени её сдадут, так же, как и детский садик. Очень болела душа у Марии Леонидовны за свою Катерину, за внуков. Пустая детская кроватка Таточки, оставленная теперь за ненадобностью лошадка, купленная ею, бабуш-кой, на день рождение Лёньке: всё это тоской давило на грудь. На лошадке её внук совсем мало пока-тался. Стоит теперь она на балконе, а её хозяин, предвкушая перемены, осваивает купе поезда. Всё это навевало у Марии Леонидовны щемящую грусть. Сейчас придёт Верочка, и ей станет легче спра-виться со своими грустными мыслями. Провожать на вокзал дочь с внуками Маша не решилась – боя-лась, что не сдержится и даст волю слезам, боялась, что не совсем здоровое её сердце, разболится, а им нужно ещё ехать в Германию. Да и с Верой было спорить бесполезно – знала, как дочь переживает за неё. Теперь Мария Леонидовна жалела, что не поехала на вокзал проводить старшую дочь. Остаться одной в пустой квартире оказалось ещё тяжелее. Ведь понимала она, что Катя поехала к мужу, что так и должно быть, но материнское её сердце тосковало, и она ничего не могла с собой поделать. Переси-лив себя, она встала, что – бы совсем не раскиснуть. Подняла валявшийся на полу пистолетик, забытый Лёнькой, и не выдержала – заплакала. Она вспомнила вдруг эту гнетущую тишину.
Случилось это давно, когда Верочка только родилась, а Катюшке было шесть лет. Весёлым и общитель-ным был их отец, а её муж – Илья. Он был душой компании, всегда находил себе работу и не сидел на месте. Может и сейчас был бы жив, если бы во время аварии на шахте не полез первым на разборку за-вала. Так там и остался. В своей первой дочери муж Марии Леонидовны хотел видеть парнишку, чтобы вместе ходить в походы, на рыбалку, и уже с самого её рождения учил плавать и закаляться. Жена не разделяла с ним это его увлечение, а он, опуская в воду малышку с головой, весело произносил: «В здо-ровом теле – здоровый дух». Вскоре вся прихожая была переоборудована в спортивный зал со снаряда-ми. Возвращаясь с геологической партией из командировки, Илья с большим вдохновением занимался с дочкой, приучая её к этим снарядам, приучая к спорту. Маленькая Катюшка уже в три года висела вниз головой на перекладине, раскачивалась на кольцах и уверенно карабкалась по шведской лестнице вверх – вниз, словно обезьянка. Мария Леонидовна не мешала им, но материнское сердце всегда вздра-гивало при каждом занятии дочери на спортивных снарядах. Малышке нравилось, когда ветер развивал её светлые кудряшки, щекотал щёки и лоб при раскачивании на кольцах. Не плакала даже тогда, когда шлёпалась вниз, случайно соскользнув с того или иного снаряда. Округлив удивлённо большие глаза, малышка, тщательно отряхивая ладошку о ладошку, снова бежала к своим спортивным сооружениям. Илья не мог нарадоваться успехам и смелости своей дочки. Летом брал её с собой за город, учил разво-дить костры, зимой учил кататься на лыжах с Уральских гор. В пять лет Илья рискнул взять дочь в по-ход на байдарке по горной речке. И Катерина отца не подвела – вполне справилась с этим заданием. А дома она с восхищением рассказывала маме, что ничего интереснее она в своей жизни не видела
«Представляешь, мамочка!» — Восклицала Катерина.
«Нашу байдарку так несло по течению, что я не успевала разглядывать берега. Могли сто раз перевер-нуться, но мы ни разу не перевернулись, потому что папа правильно всё делал. Завтра я о походе рас-скажу ребятам в детском саду». Мария Леонидовна с испугом смотрела на улыбающего мужа и умоляла больше этого не делать. Но у отца с дочерью были уже свои планы. Катюшкин рюкзачок висел рядыш-ком с отцовским в маленьком чуланчике, и девочка гордилась этим. В детском саду Катерина была первой выдумщицей всяческих игр и затей. Она никогда не болела, так как закалялась вместе с отцом на даче летом и зимой в квартире. Катюшка бегала босиком, обливалась холодной водой и никогда не болела. Всегда была весёлой хохотушкой и поднимала настроение каждому. Мария Леонидовна наблюдая за тем, как любит Илюша возиться с дочерью, облачать её в мальчишечьи брюки и кепки, од-нажды заявила.
«Давай – ка, милый, я тебе рожу сына, будешь из него делать чемпиона, а девочку оставь в покое. Отда-дим её в музыкальную школу или на танцы». На что Илья ответил:
«Сын – это не плохо, но из дочки я тоже хочу вырастить настоящую спортсменку. Я уверен, что у неё это получится. А главное, что она будет иметь силу характера, здоровье, сможет за себя и за других по-стоять
Мария Леонидовна своих слов на ветер не бросила – и через год родила. Только не сына, как обещала, а снова дочку. Вернувшись из роддома, положив малышку на кровать, сказала:
«Ну, вот эта будет моей. И из неё, мой дорогой, я тебе не дам делать спортсменку. Хватит тебе одной». Илья, наклонившись над крошечной дочкой, сказал:
«Она у нас просто принцесса! Ладно, выращивай из неё балерину или пианистку». Катюшка удивлён-но и внимательно рассматривала новорождённую сестру, такую маленькую, словно кукла. Малышка смешно надула щёчки и стала пускать из ротика пузыри. Катерина засмеялась:
«Какая она маленькая! Пока вырастет, я уже старушкой буду». Теперь засмеялись и Илья с Машей.
«Да, пусть пока Верочка подрастает, а у нас с тобой впереди много дел. Ждут нас с тобой впереди по-ходы и олимпийские игры». Илья обещал своей старшей дочке, что когда – нибудь они обязательно от-правятся в кругосветное путешествие. Но сбыться их совместным планам, увы, не удалось. Всё измени-лось в одночасье – был человек – и нет его. Был отец у Катерины и у Верочки, а теперь нет.
В памяти Марии Леонидовны всплывает та чудесная весна; она готовит из маленьких окуньков уху, пойманных Илюшей и Катюшкой. Заваривает чай в походном котелке, поджидая своих неугомонных мужа и дочь. Оставив её один на один с костром и рыбой, те умчались к сопке. Маша ничего не успела им сказать, как они уже скрылись за кустами багульника, который разросся у подножия сопки. Илюши и Катерины не было долго. Уже и уха сварилась, и чай вскипел, а путешественники не возвращались. Подбросив хворост в костёр, она отправилась в ту сторону, куда ушли её дочка и муж. У подножия сопки остановилась, услышала голос:
«Мама нас уже заждалась, а что бы она нас не ругала, мы ей нарвём букет». Мария заметила шевелящи-еся кусты багульника, улыбнулась и, что — бы не спугнуть своих хитрецов, поторопилась незаметно вернуться к костру. Услышала голос Ильи:
«Мама наша хорошая и цветы мы ей подарим не для того, что – бы подлизаться, а просто за то, что мы её очень любим».
«Я с тобой согласна, подарим просто так». А вскоре муж и дочь подбежали к ней с букетом багульника, стали её обнимать и говорить наперебой о том, как они проголодались. Вернулись домой усталые, но счастливые. Катюшка так набегалась по лесу и горам, что моментально уснула. Илья и Маша долго ещё не ложились спать. Они сидели, обнявшись, на широком подоконнике кухонного окна и мечтали о сво-ём будущем. Илюша, бросив свой взгляд на букетик багульника, вдруг сказал:
«На даче построю теплицу, что бы росли там розы. Самые красивые и разные. И будут у тебя в вазе стоять не такой вот невзрачный букет, а роскошные, достойные тебя, розы». Маша даже спрыгнула с подоконника:
«Не нужны мне розы! Ты незаслуженно обидел сейчас багульник, Илья. Ведь он же первый вестник весны! После холодной зимы его нежные цветочки первыми радуют нас. Я преклоняюсь перед этим растением, ведь если его сломать зимой, бросить в воду, то обязательно оно расцветёт среди зимы, обернётся для тебя весной, словно в сказке. Знаешь, когда у меня что – то не получается, я вспоминаю именно его, стойкое и сильное растение, и мне оно во многом помогает».
«Надо же!» Удивился Илья.
«А я, к своему стыду и не знал, что можно и нужно уважать эти серые веточки. Спасибо тебе за этот урок». Он ещё раз, теперь уже повнимательней, присмотрелся к веточкам багульника, сказал:
«Да, с виду неказистое, но ты права – это растение достойно уважения»…
Жизнь. Хитрая и коварная штука – смотрит на тебя, сеётся вместе с тобой, а сама уже готовит тебе сюрприз. Без всякого предупреждения – ей, видите ли, так захотелось. А ты, хоть стой, хоть падай, но продолжай жить. Всего месяц прошёл после этого их весеннего загородного похода и беседы на кухне о дальнейших планах. И если бы не старшая дочь – Катерина, Маше потерю мужа пришлось бы пере-жить намного труднее. Она помнит до сих пор, как подыскивала слова для старшей дочери, чтобы та поняла внезапное исчезновение отца из её жизни. Зная о том, что Катюшка и Илья были, как одно це-лое, то не решилась взять дочь проводить отца в последний путь. Только спустя несколько дней она по-ехала с ней на кладбище. Нашли могилу Ильи. Без всяких замешательств Маша произнесла:
«Здесь теперь находится твой отец, Катенька. Мы часто будем его навещать. А когда подрастёт Вероч-ка, то мы и её будем с собой брать. Будем приносить сюда цветы, вспоминать и говорить о вашем па-пе». Она поправила венки, протёрла фотографию, и произнесла:
«Пусть земля ему будет пухом». В эту же секунду, Катерина кинулась разгребать холм руками, взвол-нованно приговаривая:
«Не нужна ему земля! Ему там плохо, мама! Он задохнётся! Зачем ты разрешила его закопать? Ты не любишь его, не любишь!» Она продолжала раскидывать землю с могилы отца. Шапочка её упала с го-ловы, растрепанные волосы развевались во все стороны, закрывая ей глаза. Но девочка не останавлива-лась и продолжала яростно сметать землю с ненавистного ей холма. Как только не упрашивала её Ма-рия Леонидовна, какими только словами её не утешала, всё было напрасно – дочь не хотела ничего слушать. Пришлось прибегнуть к насилию – стала стаскивать её с могилы. Катерина проявила и здесь упорство. Завязалась потасовка. Впервые мать и дочь сцепились друг с другом. Одна в защиту другой, другая же в защиту отца. Марии Леонидовне было больно смотреть на дочку. Впервые она не знала как, и чем можно ей помочь. Перепачканные, ещё свежей глиной, они продолжали бороться среди раз-бросанных венков, на месте, где похоронен их самый близкий и родной человек. На улице начинало темнеть. Дочь сопротивлялась и отказывалась идти домой. У Марии кончился запас нужных слов. И вдруг Катюшка весело воскликнула:
«Мамочка! Что же мы здесь торчим? Нам нечего здесь делать. Папа не здесь! Как же я забыла! Он в дру-гом месте. Пойдём, пойдём отсюда». Возбуждённая, с растрёпанными волосами, девочка схватила мать за рукав и потащила за собой подальше от этого места. Продолжала по пути удивляться, смеясь:
«Как же я сразу не догадалась, где мой папа! Он живой! Он же мне говорил, где его искать, если вдруг исчезнет. Мама, я тебе тогда, в походе не раскрыла наш с папой секрет, но сейчас я тебе его отрою». Ка-терина говорила всё это сейчас так быстро, как будто боялась, что её перебьют. А Маша была просто в недоумении, была в испуге. Как отнестись к словам дочери? Что думать? Почему такая резкая перемена произошла сейчас в ней? Неужели всё — таки случилось что – то с психикой? Она так и знала, что её девочка не переживёт такое известие об отце. Катюшка продолжала говорить о сопке, и именно на ней сейчас её папа. В голове Маши стучал по вискам весь этот бред дочери, и начинало болеть сердце за неё. Катерина дёргала мать за руку и требовала отправиться сейчас же на ту сопку. Чтобы не навредить дочери, она обещала обязательно на сопку надо сходить, но только не сейчас. Уже поздно, они устали и пора идти домой, где их ждёт Верочка. Катерина, на радость и удивление Марии, тут – же согласилась со словами матери и прибавила шаг:
-Хорошо, мы сходим туда в следующий раз и я покажу тебе то самое место, где находится мой папа». Маша же, не откладывая дело в долгий ящик, решила в ближайший день сводить дочь к психологу. До-ма Катерина спросила Машу:
«Папа ничего мне не передал, уезжая в дальнюю командировку? Сердце у Марии снова вздрогнуло – понимает, конечно же, понимает всё её дочь. Только не хочет принимать за действительность её разум такое нелепое событие. Её дочь решила страшное слово смерть заменить на другое, более понятное и обнадёживающее – командировка. Это слово она понимала, слышала от отца, что и его могут в любое время отправить в дальнюю и неожиданную командировку. Но она, Катерина всегда должна помнить о том, что её папа всегда будет рядом с ней. Всегда будет видеть всё и всё про неё знать. Словам отца она верила. И его исчезновение не давало ей никакого повода думать о том, что папа её и её сестрёнки Ве-рочки исчез из их жизни навсегда. Вернувшись домой, Маша, незаметно от дочери, взяла из ящика сто-ла Ильи коробочку, позвала Катерину. Протягивая её дочери, произнесла:
«Это тебе папа передал».
«Компас?» Воскликнула она. Катюша всегда знала, что в этой коробочке хранится. Неужели теперь эта вещица будет её? К компасу Илья относился бережно. Будучи ещё совсем молодым, находясь в экспе-диции, в Забайкалье, его друг подарил ему этот компас. В красивом футляре, с надписью. Даже своей любимице Катюшке Илья показывал его только со своей руки. Для Катерины компас казался каким – то волшебством. Бережно взяв из рук мамы папин подарок, проговорила:
«Я буду его хранить, папа вернется, а компас будет целым». А Маша вспоминала моменты, когда Илья доставал этот компас и учил Катюшку, как им пользоваться. Девочка бережно гладила компас, заворо-жено смотрела на прыгающую стрелку с красным и синим кончиками и, затаив дыхание, вместе с от-цом они медленно путешествовали по квартире, поворачиваясь во все стороны света. Потом коробочка закрывалась и волшебство заканчивалось. Сейчас Катюшка обрадовалась подарку. Она воскликнула: «Теперь можно готовиться к походу. С компасом не заблудишься». А Маша подумала:
«Пусть девочка хоть на какое – то время забудется, а потом может и смирится с тем, что папы нет. До-верившись маме, что они обязательно пойдут к папе на сопку, девочка уснула. На снарядах Катерина занималась постоянно. Только после того, как не стало отца, она некоторое время не подходила к ним. Но потом, ещё с большей яростью набрасывалась на них и тренировалась до пота, до изнеможения. За-каливала дух, укрепляла своё тело, так учил её отец. Да она уже привыкла к этим занятиям. Иногда из-водила себя так на канате, карабкалась вверх нечётно раз, что доводила этим свою мать до нервного срыва. Та, вздыхала, проходя мимо, качала удручённо головой, говорила:
« Катенька, ну сколько можно? Ты ведь не мальчишка, чтобы накачивать мышцы. Ты же девочка, вон, гляди, как пот льёт. Разве это дело?» Верунька тоже протягивала ручки, чтобы покачаться на кольцах или повисеть вниз головой на перекладине, но Маша хватала младшую дочь на руки и торопливо уно-сила девочку подальше от этих снарядов. Ещё не хватало, чтобы Верочку довёл этот спорт до больни-цы. Хватит одной спортсменки. И она, унося малышку, говорила ей:
«Мы с тобой пойдём в музыкальную школу, купим маленькую скрипочку и будешь нам с Катериной на ней играть». Верочка вырывалась из рук матери, кричала, что не хочет скрипочку, а хочет как Катька, висеть вниз головой. Маша всячески уговаривала её, но капризная Веруня вновь и вновь бежала к Катькиным снарядам и просила сестру покачать её на кольцах — очень она их любила. В маленьких руч-ках силёнок не было, она быстро соскальзывала с них, но снова просилась. Снова падала вместе с сест-рой, которая тоже уже уставала её держать и вместе они падали на маты, смеясь и барахтаясь на них. Однажды Веруня сама забралась по шведской стенке на самую высокую перекладину, а когда попыта-лась слезть, кубарем свалилась вниз. Упала она благополучно, но на этот раз сильно испугалась. И с этого раза на спортивный уголок своей сестры она смотрела только издалека. Даже тогда когда там за-нималась Катерина, она боялась к нему подходить.
Первая ночь в поезде была тревожной. Катерине не спалось. Леонид и Танюшка безмятежно спали, свет в вагоне притушен, тишина в купе и во всём вагоне, а у неё вдруг пропал сон, появилось волнение в груди. Правильно ли она поступает? Ведь, казалось, что всё обдуманно. Они всё решили с Павлом… Перемена, её пугает перемена жизни. Она всё осознаёт, всё понимает. Знает, что придётся начинать жизнь заново. Другая работа, новые люди и новый неизведанный край. Трудности и обустройство на новом месте её не пугали и всё же, не правильнее ли было – остаться на том месте, где уже всё сложи-лось? Стало вдруг страшно. Но дело сделано — она уже едет в поезде, и Катерина стала себя ругать за свою слишком необдуманную иногда решительность. Сердце стало колотиться часто и тревожно. Нет, правильно всё же мама не разделяла этих её необдуманных порывов, пыталась вразумить свою дочь, остановить от решительных действий. В минуты, когда Катя не находила для себя ответа, обращалась к своему отцу. Делала она это крайне редко, стараясь зря его не беспокоить, но знала и то, что он обяза-тельно подскажет своей дочери правильное решение. Хоть и не часто, но приходилось Кате прибегать к помощи своего отца, и всегда она получала от него ответы на свои запутанные вопросы. Давненько она это не делала. Интересно, получится ли у них общение сейчас, в этом поезде? Время самое подхо-дящее – никто не мешает. Катерина закрыла глаза, расслабилась. Ей нужно сделать – то всего лишь од-но – чётко представить отца, стоящего на вершине сопки, вспомнить слова, которые говорил он ей то-гда. Тогда, когда сбежали они с ним от мамы на сопку. Тогда, когда остались вдвоём на её вершине; отец и дочь, понимающие друг друга с полуслова. Это было в их жизни первое и последнее восхожде-ние вместе на ту сопку, но яркое впечатление этого дня позволило запомнить его Кате на всю жизнь. Сейчас предстоит ей всё это вспомнить. Вспомнить всё, даже запах сосен, почувствовать лёгкий вете-рок и услышать перешёптывание макушек деревьев, как тогда, в тот день. Для Катерины сделать это было совсем не сложно. Она помнит и хранит в своей памяти всю ту картину в деталях. Вспомнив тот день, стараясь вспомнить всё до мелочей, она почувствовала, как наливается её тело тяжестью, стано-вится жарко и учащённо бьётся сердце. Минуту или две она испытывает дискомфорт. Хочется встать, умыться холодной водой, но она терпит, тем более, что пошевелить ногой или рукой, уже нет никаких сил. На смену этому неприятному состоянию приходит вдруг блаженство, покой, лёгкость во всём теле. Мелодичная неземная музыка постепенно заглушает стук вагонных колёс, она легко и непринуждённо заполняет каждую клеточку тела. Слышится родной голос сквозь эту музыку:
«Я рад, что вспомнила обо мне, дочка. Я всё вижу и знаю. Не получилось самой разобраться? Я помогу тебе. Ты волнуешься, и волнения твои совершенно обоснованы. Зная тебя, я знаю ответ на твой вопрос. То, что приняла решение отозваться на зов Родины, это правильно. Мама твоя, возможно и не поняла тебя. Но мы – то с тобой знаем наш девиз «кто, если не мы?» Он срабатывает как часы, в нужное вре-мя и в нужном месте. Твои волнения лишь оттого, что боишься не справиться с той задачей, которую поставила перед вами страна. А дело вам предстоит серьёзное, важное и нужное. Вам предстоит по-строить железную дорогу, возвести новые города и посёлки, соорудить множество тоннелей и мостов. И всё это в необжитой тайге, где пока что лишь сплошные деревья. Это всё ждёт тебя и передаётся тебе. Но ты справишься. Вместе со своими новыми друзьями справишься, которые, как и ты, едут туда и так же волнуются. Действуй, дочка. Я рад за тебя и твоих друзей. Рассей свои сомнения, не позволяй ими наполнять свою душу. А вот уверенность во всех свершениях поможет и тебе самой и тем, кто будет рядом с тобой. Дерзай, Катерина! Но трудно, ох, как трудно придётся тебе там, куда отправилась ты. И всё же дорогу осилит идущий. Это твоя дорога, дочка, твой путь. По — другому у тебя быть не могло. Это твоя судьба. Москву, есть кому обустраивать, а вот таёжные тропы и необжитые края возрождать — удел только избранных. Осилить это по плечу дано лишь тому, кто силён духом, наделён здоровьем, пропитан патриотизмом своей Родины и тому, кто от природы своей неисправимый романтик. По-правь у внука одеяло, раскрылся парень, а в вагоне – то не жарко. Удачи тебе, Катюшка». Стук колёс постепенно вернул Катерину к действительности. Прошептала:
«Спасибо тебе, папа». Она открыла глаза, увидела сползающее одеяло с верхней полки, где спал Лео-нид. Вставать не хотелось, сон уже своей магической пеленой овладевал ею. Пересилив себя, Катя под-нялась и укрыла сына, при этом думая о том, что её Ленька через несколько минут снова скинет с себя одеяло. Спать, только спать сейчас хотелось ей, а впереди её ждёт действительно много дел. И снова этот сон. В нём, как наяву приснились те далёкие дни, когда бежала она на сопку к отцу.
Не дождалась она обещания мамы после того случая на кладбище. Обещала мама, да видно забылась в суете своих дел. А может, не хотелось ей напоминать себе и дочке недавний их весенний поход, когда они все так счастливы были. Катя замечала, как изменилась мама после того, как отца не стало. Она ча-сто и подолгу смотрела из кухонного окна на улицу. Сидела, не шевелясь, и почти не реагировала на долгий плач маленькой Верочки. Катюшка подходила к сестрёнке, успокаивала её и абсолютно по- взрослому понимала мамино состояние. Убаюкав Верочку, Катя подходила к маме, обнимала её и шеп-тала всегда одно и тоже:
«Не надо, мама. Не надо думать, что папа навсегда исчез. Я точно знаю, что он с нами. Он сам мне это говорил тогда на той сопке. Мы же всегда ему верили. А теперь особенно нужно верить. Неужели ты не чувствуешь его присутствие? А если подняться на ту вершину сопки, так его и увидеть можно. Но ты всё никак не соберёшься это сделать. Ведь ты обещала, мама! Когда же мы, наконец – то сходим ту-да? Сколько можно ждать? И папа там нас заждался». Маша вглядывалась в Катюшкины глаза, так по-хожие на Илюшины, прижимала к себе дочку, долго гладила её светлые кудряшки и после хороших добрых и обнадёживающих её слов, приходила в себя, принималась за домашние заброшенные дела. Снова давала Катюшке обещание, что обязательно сходят с ней на ту сопку к Илье. Катерина ждала и, не дождавшись обещанного, отправилась за город одна.
Тот счастливый день, когда они все были вместе в том походе за городом остался в памяти у девочки, как запоминающие кадры кино. Щебетание птиц и весёлое настроение кружило голову. Все вместе со-бирали хворост, жгли костёр. Пока он разгорался, Илья с дочкой успели поймать на удочку несколько рыбёшек из речки, которая протекала недалеко. Пока мама варила уху, Катюшка с отцом решили за-браться на сопку. Склон был крутым. Илья протянул свою сильную руку дочери и вскоре они были уже на самом верху холма. Очутившись на его вершине, они рухнули вместе на землю, раскинув руки. Об-лака проплывая, улыбались им. Солнце, выходя из облаков, щекотало нос и глаза. Немного отдохнув, они встали, огляделись по сторонам. Катюшка ахнула – такая красота была кругом! Сиреневым цветом были покрыты сопки — это свои первые весенние цветы дарил миру багульник. Щебетание птиц радо-вало сердце, а лёгкий ветерок развивал Катины лёгкие кудряшки. От высоты захватывало дух. Девоч-ка, закрыв глаза, снова их открыла – красота не исчезла. Илья, чувствуя радостное состояние дочери, захотел закрепить его. Он поднялся с земли, оглянулся кругом. Расставив ноги на ширине плеч, как бы утверждая себя на земле и, устремив свой взгляд вдаль, он произнёс:
«Это наш мир, Катюша, наш край, в котором мы живём. Это наша планета с её сказочными богат-ствами. Это наша природа, которую мы должны любить и беречь. А вырастешь, Катерина, мы с тобой отправимся в далёкое путешествие. Я покажу тебе места, где сам бывал. Например, край Забайкалья. Там такая красота — не надоест любоваться. Когда – то мы с другом Антоном топтали там нехоженые тропы. Когда – нибудь, в том краю проложат железную дорогу на восток, ещё до войны задуманную. Может быть, когда ты вырастешь, отдашь свою часть жизни для той стройки. С твоей мамой мы так же приехали обживать северный Урал. Возрождалась авиация. Стране нужен был алюминий. На северном Урале открывались шахты по добыче боксита. Нужны были люди, и мы с твоей мамой приехали сюда. На новом месте начали строить новую жизнь. Теперь это и твой город, Катерина. Здесь твои друзья, твои родители, люби этот край, Я всегда буду с тобой, что – бы не случилось»
Катя только позже поняла, что отец её уже тогда чувствовал свою смерть. Выслушав долгий наказ отца тогда поёжилась от многих, непонятных для неё слов. Сказала:
«Пойдём, папа вниз, к маме, а то она нас наверное, уже потеряла». Илья, засмеялся:
«Ничего не бойся – ты ведь со мной!»…
От твёрдой полки ныли бока. Катерина проснулась. Весь их вагон ещё мирно и безмятежно спал. По-правив матрац на верхней полке, где спал Леонид, заботливо укрыв дочку, вдруг снова взволнованно подумала, будет ли хорошо на новом месте её детям? Почему вспомнила она об этом только сейчас? Мама была права – нужно было хотя – бы Танюшку пока с собой не брать. За себя Катерина не волно-валась, а всё же дочку нужно было оставить с мамой. Сколько раз она не прислушивалась к её советам! Сколько раз огорчала её своими выходками. Она помнит, как было маме тяжело, когда не стало рядом отца. Всё замечала старшая дочь. Ей, Катерине было легче перенести исчезновение отца, так как свято верила в то, что он жив. Жив, не умер, как думала мама. Он просто сейчас не с ними, а в другом месте и обязательно их видит. Они с отцом часто разговаривали на эту тему. Жаль, что мама в это не очень верила, поэтому и плакала. Ну а она своими выходками ещё больше её огорчала. Ей снова вспомнился тот свой побег за город. Если бы сейчас её Лёнька вдруг куда исчез или Танюшка, то не пережила бы это. И пока бы их искали, Катерина бы просто сошла с ума. Как ей тогда, семилетней девчонке, пришло в голову отправиться одной за посёлок на сопку? И что, должно быть, пережила её мама? Только сей-час понимает она, как страшно становиться, когда твой ребёнок вдруг куда – то исчезает! От этого воспоминания Катя поёжилась.
А тогда, той весной, проснувшись ранним утром, Катериной овладевали совсем другие чувства — ско-рее снова очутиться на той заветной сопке, где, по её мнению, её ждёт её отец. Тем утром она прислу-шалась – в маминой спальне тишина. Потихоньку оделась, нацепила на спину свой рюкзачок, с вечера незаметно приготовленный, и вышла из дома. Вскочив в автобус, где её кондукторша похвалила сло-вами:
«Далеко ли собралась, ранняя птичка?» Катюшка вышла на конечной остановке и, сосредоточившись на местности, уверенно и смело направилась в ту сторону, где уже виднелась сопка. Она бодро шагала и про себя твердила:
«Я иду к тебе папа, иду. Вот уже и знакомая вербочка распустилась своими пушистыми шариками». Девочка, погладив вербу, поторопилась к подножию сопки. Там остановилась, открыла свой рюкзачок и достала компас. Бережно открыла футляр и уставилась на стрелку. Покрутив компас в руке, она ре-шительно сделала шаг к покорению вершины, к той самой вершине, куда они поднимались впервые вместе с отцом. Подъём крутой. Она вспомнила, как помогал тогда ей её отец, что бы попасть на вер-шину сопки, как протягивал дочери свою руку. Но сейчас ей придётся покорить эту высоту самой. Хва-тит ли у неё силёнок? Получится ли? У Катерины уже проявлялась сила – воля, проявлялся характер, и в этом была заслуга её отца. Она не отступится от задуманного, не спасует перед трудностями. Первый шаг к покорению вершины сделан. Шаг за шагом девочка двигалась вперёд. Идти было трудно. Она останавливалась, поднимала голову вверх, шептала:
«Я сейчас, ещё немножко». И снова двигалась к цели. Склон сопки был осыпан веточками сосен, шиш-ками. Всё это мешало ей продвигаться. Встав на четвереньки, она поползла. Так стало легче. Но ступая на шишки и соскальзывая, продвижение вперёд замедлялось. Острые иголки сосны кололи руки. Идти стало просто невозможно. Ну, ничего, она сейчас отдохнёт и снова продолжит своё восхождение. Кате-рина поднялась, отряхнула руки, огляделась – вот уже и середина. Дойдёт. Всё равно она дойдёт до вершины. Не может не дойти – там ждёт её папа. Подпрыгнув и поправив на спине рюкзак, Катерина потеряла равновесие. Перед глазами замелькали верхушки сосен, небо, корни деревьев, земля. Какая – то минута, и она уже сидела на том месте, откуда начала своё восхождение. Обхватив голову руками, заплакала. Заплакала не от боли, а от стыда и бессилия. Долго плакать у Кати не получилось, вспомни-ла, что её отец не любил это. Всегда говорил в таких случаях:
«Не поможет, даже не надейся». Он смеялся и продолжал:
«Только упорство и настойчивость в задуманном станут твоими первыми союзниками». Подняв вверх голову, Катюшка всё же поняла- этот крутой подъём ей преодолеть будет нелегко. Но отступить для упрямой Катерины было бы куда сложнее. Приказав себе, что пора вновь начинать покорять вершину, где уже, наверняка, заждался её отец, девочка шагнула к своей цели…
Ночью поезда почему – то особенно быстро мчатся, на поворотах рельсовых путей от качки может проснуться любой пассажир. Но никакая качка не сможет сейчас разбудить Катерину. Она продолжает видеть свой сон, который когда – то был явью – всё то же восхождение на вершину к отцу. Карабкаясь вверх, цепляясь за каждую кочку и кустик, Катюшка продолжала подъём на вершину горы. Снова она уже преодолела половину пути. Смотреть вверх больше не решалась. Хоть и была та невысокая гора для взрослого человека вполне преодолимой, всё же для семилетнего ребёнка она оказалась слишком крутой. Хотелось выпрямиться, рюкзак хоть и не очень тяжёлый, всё же тянул Катерину назад и спина устала. Буквально на одну секундочку поднялась и расправила она плечи. Только на миг…и тут же не-видимая сила потащила её назад, вниз, к подножию. И снова всё мелькало и кружилось перед глазами и снова всё сначала. Нет! Она больше не сможет. Девочка сидела у подножия сопки, обхватив руками ко-лени и опустив голову. Слёз не было. Было разочарование и пустота. Не получилось.
«Прости меня, папа. Не смогла я дойти до тебя. А так хотелось тебя увидеть! Я так ждала этого дня! Но ничего, в следующий раз мы обязательно к тебе поднимемся вместе с мамой». У Катерины закружилась голова, почему – то захотелось спать, может быть потому, что встала рано? И она на какой – то миг от-ключилась.
-А поезд продолжал всё так же быстро мчаться в ночи, как – будто помогал Катерине успеть за эту ночь увидеть и пережить вновь все те события, связанные с её отцом. Скорость поезда не сбавлялась даже на крутых поворотах. Лёнька тоже крепко спал, уткнувшись в вагонную перегородку и тоже, наверное, видел свои детские сны.
Сколько Катюшка была в бессознательном состоянии у подножия, когда скатилась, она не помнит, но очнулась уже на вершине холма. Оглядевшись вокруг, она узнавала место, где ровно год назад её папа разговаривал с ней, говорил много хороших слов и был весёлый. Но как она попала на вершину? Удивиться этому, а тем более испугаться, она не успела. Её сердце наполнилось вдруг невероятным умиротворением и спокойствием. Думать не хотелось ни о чём. Удивительная тишина и красота была вокруг. Как и тогда, когда она вместе с папой была на этой вершине, здесь было необычайно торже-ственно и красиво. Сейчас было всё, как и тогда. Вон и маленькая сосна в центре вершины. Она замет-но подросла, и сейчас кивала девочке в знак их встречи пушистыми веточками зелёных своих иголо-чек. Катюшка смотрела на макушки сосен, на птиц, пролетающих над головой, на облака. Она была одна, но всем своим существом чувствовала присутствие отца. Вслух произнесла:
«Здравствуй, папа, ты здесь? Я пришла. Пришла к тебе. Может ты теперь птичка, может облака, а может в багульник превратился? – Помнишь, как он тогда цвёл? И сейчас цветёт, радует своим сиреневым цветом. Хорошо тут у тебя! Ты обещал быть со мной всегда. Дай мне просто знать, что ты здесь, со мной». Она замолчала, оглянулась – никого. Чирикали, пролетающие над головой птицы, пролетали над самой головой девочки. Катюшка старалась в это мгновение даже не дышать, боясь пропустить хоть какой – нибудь намёк на то, что её отец здесь. Ведь она так в это верила! Всё же чуда не произо-шло — ничего такого она так и не заметила. Глубоко вздохнув, произнесла раздосадовано:
«Я так надеялась, что увижу тебя. Что скажу маме? Теперь – то уж точно она мне не поверит, что ты не исчез, не умер, как думает она». Катерина глубоко вздохнула, и в это время случилось то, чего она и не ожидала. Не успела даже ойкнуть, как кто – то невидимый бережно её подхватил, и через секунду Катерина парила над сопкой. Она почувствовала чью – то руку в своей руке. Сомнений не было, это был он, к которому так торопилась. Она увидела отца. Смутно, как бы силуэт, но всё же это был он, Катин папа. В лёгкой рубашке, в синей, которую Катюшка любила больше всех. Эта рубашка так под-ходила к папиным глазам! Девочка смеялась от счастья. Смеялась до слёз от того, что может парить как птица над землёй, от того, что с ней снова её отец, настоящий, самый добрый и самый красивый. Они ни о чём не говорили, а просто смеялись. Смеялись и летали, держась за руки. Им было хорошо. Своим взглядом Катин отец говорил:
«Видишь, я не обманул тебя. Я обещал, что никогда не оставлю тебя, Верочку, маму. Не могу я вас бро-сить и рад тому, что ты поверила мне».
-Илья бережно поставил дочку на землю, к самому подножию склона и, прикоснувшись нежно к её кудряшкам, исчез. Катюшка стала крутить головой; в надежде увидеть отца, но вдруг прямо перед со-бой увидела свою маму. Они бросились друг другу в объятья так, как будто очень давно друг друга не видели. Маша целовала дочку и от этой радости плакала, а Катерина от радости смеялась, что наконец –то она встретилась с отцом. Без умолку тараторила взахлёб, перебивая мать:
«Я его видела, мама! Мы с ним летали. В другой раз мы с тобой вместе поднимемся на вершину, и ты тоже сможешь с нами полетать, словно птица». Катюшка без умолку щебетала, возбуждённая проис-шедшим. Маша, видя дочкины счастливые глаза, теперь не могла не соглашаться с ней, в тоже время, очень волнуясь за состояние её души. Вернувшись домой, решила всё же снова отвести её к психоло-гу. Очень переживала она тогда за дочку. Маше с трудом верилось в её фантазии, но она ловила себя на мысли, что ей так же, как и её Катюшке хотелось увидеть Илью. Вынашивала мысль о том, что и она когда – нибудь сможет с помощью каких – нибудь добрых ангелов хоть краешком глаза увидеть мужа. И кто знает, может на самом деле девочка говорит правду, уверяя мать, что может общаться с отцом. Уверяет, что он есть. Пусть не дома, но он существует и даже можно видеть его. Думаете, так не быва-ет? Ещё как бывает! Просто надо сильно верить, любить и не отправлять в забвение родных людей, по разным причинам ушедших от нас. Может нам надо стать чище, как детская слеза и посмотреть на мир глазами ребёнка? Им, ангелам, дано видеть много того, что нам, взрослым и грешным не дано. А ведь это совсем не сложно – почувствовать себя ребёнком. Мы и есть все дети Большой Земли. И она нам мать. Мы только играем во взрослую жизнь, в том и грязнем. Отталкиваем своих детей в постоянной своей занятости и они — наши дети, не понимая нас, всё равно цепляются, пытаются остановить нас в этом бешеном ритме жизни, умоляя прочитать им сказку или просто поговорить. Просят и требуют об-ратить на них внимание: ведь такая красивая бабочка сидит на ромашке! А облака? Они похожи на мишку в лесу, на кораблик, на слонёнка. Но нам некогда – мы окунаемся с головой в свои нескончае-мые дела и проблемы, торопимся в старость. Мы хотим взрослеть. И мы взрослеем. Мы так хотим, мы стараемся как можно быстрее всё успеть, всё сделать и мы старимся. Мы так этого хотели и у нас полу-чилось. И добиваемся мы этого сами. Так нам и надо! Своими мыслями, поступками двигаем время вперёд и вперёд. Финал почти у всех один – старость нежданная и болезни, полученные в гонке к это-му финалу. И уже никуда не нужно спешить. Ты стар и одинок. Впереди остался лишь один шаг в веч-ную темноту, назад не получится – ноги уже не слушаются. Остаётся одно — оглянуться. Мозги тоже устали и ничего уже не хотят. И так хочется туда – в далёкое детство. Где всё чисто. Где мячики и сказ-ки. Где секреты во дворе и дворовые Жучки со своим потомством. Где пряталки, прыгалки и бабушки-ны блинчики. Может, стоит остановиться и оглянуться назад? Кто сказал, что не стоит этого делать! Простите, но он не прав! Нужно, нужно иногда останавливаться, что бы вдохнуть новый чистый гло-ток воздуха, что бы увидеть вокруг себя своих близких. Это нужно всем нам, нужно нашим детям, ко-торые будут несказанно нам благодарны за то, что мы их наконец – то заметили. Важно и полезно вспомнить и себя в своём детстве. Кем мы хотели быть? Врачами, учителями, водителями, космонав-тами. Тогда это было от чистого детского сердца. Но теперь, в бешеном ритме сегодняшнего дня уже мозги наши затуманены и думают совсем иначе: как же! Как отстать от соседа! У него крутая иномарка, у него бизнес, у него жена моложе его самого на двадцать лет. Да что там – она ему в дочери годится! Не поменять ли профессию учителя на бизнесмена? Не поменять ли жену на более молодую? И не переквалифицироваться ли с лётчика на управленца огромного супермаркета? Стоп! Куда мы все мчимся? Давайте остановимся! Вместе с тем остановится и время. Выскочить нужно из бешеного круга – колеса, которое нас закружило. Выскочить, пока не поздно. Давайте вспомним себя счастливыми детьми. Давайте вспомним заброшенного друга – медведя. Пусть он и старенький, но надо найти его, прижать к своему сердцу – он так нас ждал! В нём наше детство. Он вернёт нам чистоту души и чистые помыслы. Он вернёт нам доброту. Давайте вспомним, как когда то подарили свою любимую игрушку своему другу или подружке, потому что они так хотели с ней поиграть. И мы отдали. Отдали насовсем – пусть у друга будет радость. К нам потом, позже, наверняка вернулось забытое эхо нашей доброты другим подарком. Может быть, мы это и не заметили, но этот золотой закон бумеранга обязательно сработал. Он действует, он никуда не делся. Пожалуйста, ради себя, любимых, отбросим все дела – они бесконечны. Вспомним, что давно не навещали своих родителей. Нужно навестить их. Это тоже встре-ча с детством и тоже мощная подпитка для нас. Давайте выйдем к поле, к речке побродить по опушке, где когда – то собирали землянику. Если закрыть глаза, обязательно каждый из нас услышит голос бо-соногой детворы – своих друзей из детства. Эти места нас помнят, зовут нас во сне, в мыслях. И это не зря. Это необходимо нам! Поверьте, мы станем другими. Что – то случится в наших душах. Случится хорошее, проснётся наше доброе сердце. Оно таким и было, просто нужно было остановиться и подо-ждать его, потому что мы всё это время бежали впереди его и оно устало за нами гнаться. И будут наши дни длиннее, дыхание станет ровным и спокойным. Надо постараться это сделать. Постараться для се-бя и наш Создатель будет рад, что мы остановились, оглянулись вокруг и увидели наконец- то всю кра-соту Земли. Если на тебя никто не обращает внимания – стоит ли наряжаться? Вот так и листва на дере-вьях и поляны с ромашками могут завянуть, если на них не обращать внимание. И речка может обме-леть и высохнуть, если она уже никого не радует. Не топчут её берега и рыба не плещется в воде. А за-чем, для кого? Да стоит ли ещё перечислять всё то прекрасное, что нами упущено! Пока не поздно, да-вайте остановимся, напьёмся прошлым своим детством, растворимся в своих детях, – в их бескорыст-ной любви к нам и уже можно шагать дальше размеренней и без лишней тяжести груза, обременявше-го нас все эти годы. Вот тогда и не покажутся нам неправдоподобными повествования наших детей. Мы будем видеть то, что не видели прежде. Вера, любовь и добро поможет нам намного острее почув-ствовать окружающий мир.
— Мария Леонидовна поджидала Верочку. Вдвоём легче будет справиться с тоской, которая накатила на неё после отъезда Кати с детьми. Остро ощущалась какая – то пустота в душе. Наваливались грустные воспоминания, и никак невозможно было от них избавиться.
Как всё же быстротечна жизнь! Казалось, что всё это было вчера; весёлый неугомонный Илюша, обу-стройство на новом месте и рождение первой дочери. Она улыбнулась; вспомнила давние дни на Се-верном Урале. Прибывающий народ гудел, расселялся по баракам, суетился по всему посёлку. Разрас-тался шахтёрский городок недалеко от Уральских гор. Рождались новые семьи, новые детишки. Роддом был новый, большой, пах сосной и краской. Почти все палаты были наполнены молодыми мамашами. По длинному коридору слышны были нескончаемые крики новорождённых. Акушеры, загруженные важной работой – принятием новых граждан страны, громко восклицали:
«Дорогие мамаши, создаётся такое впечатление, что вы собрались со всех областей рожать именно у нас, в нашем роддоме. А ведь Родине нужен боксит. Кто за вас будет работать? Мужики одни не потя-нут работу на рудниках». Молодые мамаши тут же отвечали весело врачам и нянечкам:
«Прежде, чем впрягаться в работу вместе с нашими мужиками, хотим нарожать им сыновей, чтобы росла смена. А у нас ещё всё впереди». Персонал роддома соглашался с молодыми мамашами и уверен-но продолжал принимать младенцев в своей гостеприимной больнице. После рождения дочки Маша, как впрочем и остальные женщины, родившие до недавнего времени, детей, вышла на работу Детских садов и яслей было построено предостаточно. Уже с шести месяцев можно было оформлять малыша в ясли. Маленькая Катюшка, как и многие дети шахтёров, посещала эти детские ясли. Подрастая, ребя-тишки так и росли вместе. Бегали гурьбой по всему посёлку, убегали в лес рвать малину, чернику, мо-рошку. Посёлок Бокситы стоял уютно, у подножия сопок. Ни ветра его не доставали, ни чужие несве-дущие люди. За посёлком, за железнодорожным полотном начинался лес, а там и болота. Росла на боло-те клюква. Росла она на кочках и манила крупной красной бусинкой к себе на кочку каждого. Когда, однажды, один из мальчишек попался в этот плен и остался там навсегда, взрослые строго настрого за-претили детям ходить в этот лес без взрослых. Урал. Слово суровое, под стать климату. Мария Леони-довна вспоминает, как не однажды упрашивала Илью уехать. Ей было больно иногда смотреть на рас-чёсанные от комаров руки и ноги дочери, хотя та никогда и не жаловалась на этот пустяк. Илья подхва-тывал жену, кружил её и приговаривал:
«Здесь будет большой город! Наш город! Посмотри, какая здесь красота! Одни Уральские горы чего стоят! Сколько лыжников к нам сюда приезжает! Да и Катюшка здесь родилась. Мы же недавно квар-тиру новую получили, и из окна наших красивые сопки видны». Маша, насчёт пейзажа за окном, с му-жем соглашалась, и разговор об отъезде забывался, а вскоре он сам по себе отпал. Привыкала она по-степенно к суровому климату, к своим новым друзьям, ко всему, что её окружает. Кажется, совсем не-давно это было. Выросла её старшая дочка, и вопреки пролетевшему времени так хочется его вернуть, погладить Катины светлые кудряшки, порадоваться вместе с Илюшей рождению Верочки, которая так и не успела запомнить отца.
— Мария Леонидовна прошлась по пустым комнатам, которые совсем недавно были наполнены жиз-нью. Подумала снова с сожалением о том, что зря все – таки Катерина поменяла благоустроенный быт и укатила в тайгу. В Германию с ними ехать когда – то отказалась наотрез, а в глушь сибирскую отпра-вилась с большой радостью. Она хорошо знала свою дочь. То, что она задумывала, того всегда добива-лась. Её Катерине с самого раннего детства не хватало приключений.
С волнением в груди вспоминает она, когда проснувшись утром, она не обнаружила её в своей крова-ти. Маленькая Верочка плакала – не давала ей сосредоточиться: «Господи!» С ужасом думала Мария – где она может быть? Вместе со своей подругой по работе они долго выдвигали разные версии, искали там, где она могла бы быть. Но Катюшки нигде не было. Только потом промелькнула мысль; а не от-правилась ли её дочь на сопку? Обещала ей Маша тот поход к отцу на сопку, да обещания не выполни-ла. Видно не дождалась обещаний её дочь — сама отправилась за город. Полезла в кладовку. Рюкзак Ильи висел на месте, а вот Катиного рюкзачка, который всегда висел здесь, не было. У Маши немного отлегло на сердце, теперь она хоть знает, где искать дочь. Мария торопилась к автобусной остановке – оттуда можно быстро добраться за город. Успокаивала себя тем, что дочка её научена отцом, как вести себя в лесу. Волновалась только по одной причине — помнит ли её дочь то место, где когда – то они все вместе отдыхали? В то утро она, в поисках дочери, на ходу вспоминала все молитвы и шептала их. Просила только одного – не забирать у неё её любимую Катюшку. Господь услышал её мольбу и вернул в её объятья дочку. Мария Леонидовна снова пришла к тому убеждению, что её Катерина, будучи ещё ребёнком, своей силой любви к отцу, старалась вселить надежду и веру в неё, свою мать. Веру в то, что отец где – то рядом и если очень постараться, то можно почувствовать его присутствие. Только позже поняла Маша, что её дочь была права, когда не желала верить в его исчезновение. Пусть не с ними, пусть в другом месте, но он продолжал существовать, быть, хоть и не видимым, но всё же, рядышком с ней, с его родными. Этой своей силой убеждённости девочка сумела заставить и свою маму, и других взрослых поверить в бессмертие любимого человека. А если не верить – как же жить? Тогда Маше ка-залось, что дочь её ещё маленькая девочка. Это Илья разговаривал с ней на равных, как со взрослой. Го-ворил о том, что порой и взрослому не понять. Но Катерина всё схватывает на лету, она не просто слу-шала отца – она старалась запомнить все его слова. Маша не раз укоряла мужа в том, что он слишком много ненужной информации вкладывает в маленькую головку Кати. На её слова Илюша отвечал, смеясь:
«Лишних слов, Мария никогда не может быть. А вот нехватка запасного словаря у человека будет го-ворить его собеседнику о многом. Я хочу, что бы у нашей дочери дефицита слов не было, только и все-го. Хватит в её голове места, чтобы всё нужное уместить». Получается, что её муж понимал дочь лучше, чем она, мать? Марии Леонидовне, сейчас показалось, что она многого не додала своей старшей дочери. Работая в шахте, оставшись с двумя детьми на руках после смерти мужа, она жила, словно в какой – то пелене, в тумане. Вспоминая сейчас всё это, она вдруг поняла, как переживала её Катюшка тогда, когда её матери было совсем не до них, дочерей. Только сейчас понимает Маша, как не хватало Кате отца. И она, мать, почти перестала замечать дочь, а если и отвечала ей на какой — нибудь вопрос, то это было вяло, сухо и без интереса. Катя, вздыхая от холодного к ней отношения матери, отправлялась к малень-кой сестрёнке. Верочка, увидев Катерину, прыгала от радости в кроватке и издавала ликующие звуки. Наигравшись с малышкой, Катя забывала все свои огорчения. Шла заниматься на снарядах и уже им отдавалась целиком и полностью. Не месяц и не два жила как в тумане Маша. Старшая её дочь играла с Веруней, успокаивала, когда та плакала, укачивала её и пела ей песни.
Мария Леонидовна снова с грустью вздохнула:
« Милая моя Катюшка, куда и зачем отправилась ты из насиженного гнезда? Зачем было ехать из сто-лицы, где уже налажен быт? Такая же, как и твой отец — живёшь в ритме жизни со своей страной. Одна из первых мчишься на передний край. Ведь я чувствую, как волновалась ты, уезжая отсюда. Горячая твоя голова не даёт покоя ногам. С детства была такой, такой, наверно, будешь всегда. Осталось только одно – пожелать тебе счастливого пути».
Катя проснулась. Она вспомнила ночное общение с отцом. Улыбнулась. Легко и спокойно было на душе. В хорошем расположении духа, стала тормошить спящего сына:
«Вставай, соня, сейчас Тётя Тамара чай разносить будет».
Лёньке повторять про чай два раза не нужно. Минута – и он уже убежал умываться. Вернувшись бод-рым и весёлым, с полотенцем через плечо, вдруг спросил:
«Мам, а ты и правда веришь в то, что мой дед всегда с тобой, всё видит и даже помогает тебе? Уди-вившись этому вопросу, Катя ответила:
-Я в этом нисколько не сомневалась. И теперь тоже. И помогает он не только мне, а и всем нам, кто в этом нуждается. Только мы его не видим, а он нас видит. В другом мы измерении, нам пока не понять это всё. Главное – люди не исчезают насовсем после смерти, а переходят в другое измерение, в другой мир, более чистый божественный, более тонкий. Живы они там все, живы! И нам, оставшимся жить на этой земле, легче от этого. А почему ты вдруг спросил про деда?»
-Приснился он мне сегодня, показывал мне разные фокусы, а я смеялся. Он смеялся сам и говорил, что ещё не то мне покажет!» Лёнька, немного задумчиво помолчал, потом закричал радостно:
« Значит, мы тоже никогда не умрём! Вот здорово! Ещё мне дед Илья говорил, что меня там, на БА-Ме, уже ждут друзья. Верить этому сну или нет?»
-Конечно, верить. Значит так и будет, если тебе об этом дед сказал» . Лёнька снова радостно закричал:
«Ура! Все мы вечные!» Следом за братом закричала и Танюшка:
«Ура, мы вечные!» Вошла проводница:
«Что за шум, а драки нет? Проснулись? У меня уже чай готов. Ждала, ждала своего помощника, да не дождалась. Я тебе, Леонид прогул сегодня запишу. Все три дня помогал мне, вселял надежду, что так и будешь мне помощником до самого Улан – Удэ, а теперь не справляюсь без тебя. Скоро станция Зима, а там и Байкал недалеко». Весёлая проводница пошла дальше оповещать всех своих пассажиров о том, что чай готов. Лёнька мигом исчез вслед за Тамарой готовить стаканы для чая.
Насладившись вкусным ароматным дорожным, ни с чем несравнимым чаем, Катерина наслаждалась музыкой колёс на стыке рельс. Необъяснимое чувство возникало при таком ритме звука. Хотелось слу-шать эту музыку бесконечно. Она звала в неизведанные дали, манила туда, за горизонт, где всё новое, другое и хотелось поскорее это увидеть, потрогать своими руками и, может быть, на новом месте стать нужной. Катя, находясь в расположении духа, даже разрешила детям походить по коридору вагона. Оставшись одна в купе, прильнула к вагонному окну, стала любоваться на зимние пейзажи за окном. Какие широты у нас в стране! Как можно не влюбиться в Россию с её берёзками, елями и рябинами!
— Зима! Станция Зима». От этого Лёнькиного крика, Катерина вздрогнула. Её сын, влетел в купе как стрела, держа за руку свою сестрёнку. Танюшку, всегда повторяющая все слова брата, радостно тоже кричала: «Зима! Зима!»
— «Лёнь, ты чего кричишь, как резаный! Так нельзя, ты же не на улице, а в поезде, где сейчас может быть кто – то отдыхает!». Катерина с укоризной посмотрела на сына, потом выглянула в окно. Да дей-ствительно, прямо напротив их вагона красовалось название станции «Зима». Она оглянулась – её Лёньки уже и след простыл.
На этой станции, с романтическим названием, Лёнька, следом за проводницей вышел из вагона. Читая вывеску на станции, проговорил: «Тётя Тамара, наверное, эту вывеску меняют по временам года. Это здорово! – летом вывешивают «Лето», весной «Весна», осенью «Осень». Сейчас вот «Зима». Тётя Та-мара засмеялась: «Ну, ты и фантазёр, Леонид! С тобой и правда, не соскучишься. «Зима» здесь всегда, круглый год». Минут через пять отправила мальчишку в вагон, так как на улице было очень холодно: «Давай, забирайся в вагон, холодно, да и отправление скоро». Вскоре, станция «Зима» осталась позади. Впереди Байкал, а там и Улан – Уде, где встретит их отец. Лёнька от такой радости даже поёжился. Скоро он увидит отца и снова все они будут вместе.
Он залез на свою верхнюю полку и стал смотреть в окно. Катерина, уложив Таточку на дневной сон, окунулась в свои думы. Представляла встречу с Павлом и чувствовала, что он, так же, как и она ску-чает без неё.
-Байкал! Мама, смотри, Байкал!» От этого крика проснулась Танюшка и с испугом уставилась на мать. Лёнька выслушал в свой адрес поучительные слова от матери и, извинившись, тихо повторил: «Это же Байкал, тот, который ты так хотела увидеть. Я подумал, может быть, ты уснула и можешь проспать это море»
-«Мимо Байкала мы будем ехать ещё очень долго. И прошу тебя – никогда не кричи так сильно, не пу-гай окружающих! Вон как Танюшка испугалась!» Лёнька перегнулся вниз, посмотрел на сестрёнку, улыбнулся ей, и Таточка ему ответила своей очаровательной улыбкой. Катя смотрела в окно на холод-ный ледяной Байкал, улыбалась: «Да, как тут можно сдержаться! Ей самой захотелось прокричать «Здравствуй, наконец — то я вижу тебя, Великое море!»
Лёнька на своей верхней полке тоже прилип к окну, с восхищением проговорил:
«Интересно, кто построил эту железную дорогу, по которой они сейчас едут? Длинная дорога, почти по самому берегу моря тянется. И когда Байкал кончится, будет тянуться до самого Владивостока. Надо у мамы спросить, она всё знает» Леонид понимал, что сейчас идут минуты исторического события в его жизни – он видит своими глазами Байкал. Не каждому выпадает такое счастье. Вот, например, его дру-зья, Антон и Стёпка неизвестно когда смогут его, море, увидеть. Сейчас Лёньку ничего не интересова-ло, кроме вида из окна — он боялся пропустить даже самую малость. И, хотя, море было покрыто тол-стым слоем льда, Лёнька ощущал его силу и величие. По всему Лёнькиному телу пробежали мурашки. В вагоне было тепло, а мурашки всё равно были, передавалось это, наверное, от холодного застывшего моря. «Вот ты какое, озеро сибирское. Мама не зря хотела тебя повидать. Теперь и я тебя вижу». У Леонида захватывало дух, от того, что он сейчас видел. Огромные валуны ледяных застывших гребней волн у берега создавали иллюзию картины художника на полотне. И всё это было похоже на сказку. У Лёньки даже лоб замёрз, которым он просто прилип к вагонному окну, вглядываясь в сказочный пей-заж зимнего Байкала. Дело не шуточное – за окном вагона минус тридцать. Лёнька так долго смотрел в окно, что затекли и шея и руки. Он бы ещё смотрел на эту зимнюю сказку, но нужно размяться, погу-лять по вагону, проведать тётю Тамару, проводницу, может, чем помочь нужно? Ехать ещё долго, успе-ет в окно насмотреться. Спрыгнув с полки, Леонид спросил разрешения у мамы и отправился путеше-ствовать по вагону. За ним увязалась сестрёнка. Лёньке пришлось водить её за руку. Пусть потопает, а то всё сидит и сидит с мамой на полке. Таточке нравилось держаться за руку брата. Она тянула его к концу коридора, а потом просила идти обратно. Так и путешествовали они по вагону, сокращая огром-ное расстояние своего пути, находя себе развлечения. Катя, убедившись, что дети нашли себе занятия, села поближе к окну. Окидывая взглядом скованное льдами море, она поёжилась, накинула шаль на плечи и, не сводя глаз с причудливых узоров застывших глыб берега Байкала, снова ушла в своё про-шлое. Удаляясь всё дальше и дальше от Москвы, от мамы и своей сестры, вдруг резко ощутила в себе щемящую тоску по ним. Особенно по Веруне. Её младшая сестрёнка просто родилась для того, что бы всегда стоять на защите старшей. Катерина улыбнулась, вспоминая задиристую Веруню, которая уже с пятилетнего возраста, размахивая кулачками, была готова идти в бой на обидчика её сестры. Не раз бы-вало так, что получала за это тумаки. Но это нисколько её не смущало, а только ещё больше разгора-лось желание, что бы отомстить Катиному обидчику. Остановить её агрессию могла только сама Кате-рина. Оттаскивая её от мнимого врага, Катя смеялась, уговаривая сестру оставить его. Верочка, смешно раздувая ноздри, показывала тому свои кулачки. На всякий случай, уходя, оглядывалась и снова трясла кулаком. Катерина, уезжая всё дальше и дальше от сестры, вспоминая Верочкину защиту, поняла, как должно быть тогда было вполне серьёзными и осознанными действия Веруни. Это была большая лю-бовь и привязанность к ней, старшей сестре. Да как могло быть иначе? Катерине вспомнились те пе-чальные дни, когда остались они без отца. И как не старалась Катя успокаивать себя и маму тем, что папа с ними, где то рядом, им его не хватало. Только одной Верочке было всё равно. Она так же требо-вала к себе внимания — плакала, если что не так. Улыбалась доверчиво своей маме и сестрёнке и не хотела понимать, почему это её мама не хочет брать её на ручки. В такие минуты на помощь приходила Катюшка. Замечая какое то безразличие к маленькой сестре со стороны мамы, Катерина тут же брала бразды правления в свои руки; она кормила малышку сгущенным молоком и та тут же успокаивалась. Верочке очень нравилось это молоко, но мама почему то не баловала им малышку. Веруня с удоволь-ствием открывала свой ротик для очередной порции сгущёнки, а старшая сестра не жадничала – от ду-ши кормила сестрёнку. И впоследствии этого вскоре у малышки проявлялись на всём теле прыщи, от которых Верочка очень страдала. Она плакала, расчёсывала себе животик, а мама начинала бранить Ка-терину за бесчувствие к сестре. Катя слушала мамины упрёки, с большим сожалением смотрела на пла-чущую сестрёнку и думала: «Вот ведь какое несчастье – ведь она – Катерина, и дня не смогла бы про-жить без сгущенного молока. А тут – полный запрет на него. Это так несправедливо! Это просто нака-зание какое то! Оказалось, что сгущёнку младшей сестре кушать было нельзя. У неё был диатез, но что это такое, Катерина не ведала. Маме она дала обещание, что больше не будет сестру кормить сгущён-кой. Но про себя решила; если ребёнок чем — то болен, то его не таблетками надо пичкать, а закаливать его. Так всегда говорил папа. И так, как мама всё ещё не отошла от горя и ей было пока не до кого и не до чего, то Катерина подумала — время терять нечего, нужно действовать. Нужно Верочку закалять. Они с папой никогда не болели, потому что закалялись. Мама всякие новшества их закаливаний при-нимала в штыки и не хотела даже слушать о том, что бы принимать в этом участие. Папа пожимал пле-чами, не понимая, как можно жить без спорта, без водных процедур и каждодневной зарядки? Зато был рад и горд тем, что старшей дочери он сумел привить такое нужное дело, как спорт и закаливание ор-ганизма. «В здоровом теле — здоровый дух — это неотъемлемое правило человечества. Вставать вместе с солнышком, принимать его первые лучи, заряжая ими каждую свою клеточку, это есть неоспоримый факт оздоровления организма и залог долголетия». Эти мудрые слова отца Катерина хорошо запомнила и прожила с этим всю жизнь. Улучшив момент, когда мама в очередной раз погрузилась в свои печаль-ные думы, усевшись за папиным столом, Катюшка взяла тазик, налила холодной воды, усадила в него годовалую сестрёнку голышом. Верочка вздрогнула от холодной воды, но не заплакала, а только попи-сала в тазик. Катерина, как делал раньше папа, стала потихоньку поливать тельце малышки водой. Ве-рунька хлопала себя ручками по животику и улыбалась сестре. Она полностью доверяла себя ей. Ма-лышке нравилось, когда весёлая Катюшка подбегала к ней и начинала с ней возиться. В итоге такого закаливания Верочка начинала сильно кашлять, а мама удивлялась – где она так могла простыть? Кате-рина потом всё же признавалась . Мама строго – настрого запретила ей проделывать с сестрой всякие процедуры, говоря при этом : « Ты вот можешь босиком ходить по холодному полу летом и зимой, а я сразу же заболею. Потом улыбнулась дочке, прижала её, успокоила: «Ничего, Катюша, потерпи немно-го, плохо мне сейчас, очень плохо без твоего папы. Ну вместе мы справимся. Правда?»
-«Конечно, мамочка, мы справимся. Но вот только плакать не надо, ведь папа видит всё и огорчается. Мы — то с тобой знаем, как не любил он плакс. Улыбнись, мама, тебе сразу станет легче». Потом, при-жавшись к матери, добавила: «И нам с Верочкой тоже. Обещаю тебе, что больше никаких эксперимен-тов проводить над ней не буду».
Верочка росла весёлой и боевой. Старшая сестра учила её никогда себя не давать в обиду- ведь папы у них нет, а мама большая скромница. Заступаться за себя придётся самим. И уже в трёхлетнем возрасте Верочка стала грозой малышей. Она хорошо запомнила наказ сестры и, не ожидая, когда и кто её оби-дит, ломилась напролом в песочницу, ломала ногами построенные детьми домики и довольная собой посматривала на стоявшего неподалёку своего старшего наставника – Катерину. Мамаши поднимали крик, Катя бежала спасать сестру, а та, подстёгнутая забавной шумихой, успевала сбросить из своих ку-лачков песок на головы игравших в песочнице ребятишек. Сёстры не убегали. Они просто перемеща-лись по двору, выискивая — кому – бы ещё насолить. Просто так, на всякий случай. Маленькая Верочка вошла во вкус налётчицы и быстро освоила эту науку. Старшую дочь Маша не узнавала. После смерти мужа девочка стала просто хулиганкой, да ещё и маленькую сестрёнку подстрекает к хулиганству. Ведь до чего доходит: только эти две сестры выходят во двор, как качели сразу становятся пустыми, малыши из песочниц тут же улетучиваются со своими совочками и ведёрочками в руках, предвидя приближаю-щую к ним бурю. Не успев выйти на улицу, Машу сразу же обступали мамаши обиженных детей и наперебой тараторили : « Что же это Вы, Мария Леонидовна, не научите своих детей культуре поведе-ния в обществе?» Маша виновато извинялась перед всеми, вежливо кивала головой, соглашаясь с ними, при этом стараясь поскорее исчезнуть с их поля зрения. Вообще- то вдову соседи уважали. Уважали за то, что она никогда ни с кем не сплетничала. Уважали за то, что умела ладить со всеми. И жалели за то, что рано осталась вдовой с двумя детьми. Уважали за то, что никогда не ссылалась на маленьких своих детей и всегда работала без прогулов. В маленьком шахтёрском городке все друг друга знали. Илью Машиного уважали многие, и его случайная гибель на шахте болезненно отозвалась в сердцах друзей и знакомых. Все искренне сочувствовали Маше. Она долго и болезненно отходила от того дня и часа, ко-гда её Ильи не стало. Вот уже пять лет она без него. Но рано, ох как рано ещё его забыть. Еще помнит она его ласковые руки, его весёлый шепоток на ушко, его неудержимую энергию. А как посмотрит Маша на Катюшку – так и вовсе как –будто Илюшины васильковые глаза смотрят на неё. Вот ведь как она на него похожа! А год назад Катерина отрезала свои светлые локоны, которыми всегда восхищался её отец. Напялила бейсболку козырьком набок, нарядилась в клетчатую рубашку с брюками. Маша, вернувшись с работы, не узнала дочь: вместо длинных волнистых волос- из под козырька торчал кудря-вый чуб, как у мальчишки. Она рухнула на стул, благо, что он стоял рядом. Чуть сознание тогда не по-теряла. Катерина не на шутку испугалась- брызгала на мать водой и махала на неё полотенцем. Кое- как пришла в себя Маша, еле выдавив из себя:
« Ты что с собой сделала? Ведь стала как мальчишка!»
« Мамочка!» Испуганно воскликнула дочь. « Ведь папа так хотел иметь сына, ты же сама говорила. Он меня приучал к спорту. Мне так удобней будет. Да и Верочку никто не посмеет обидеть. Я же выгляжу теперь как её старший брат. Недавно Веруню обозвали безотцовщиной и мне пришлось за Верочку за-ступится. Мальчишке, который сказал это обидное слово, я дала по шее. Но тут его мамаша и меня так же обозвала. Жаловаться я не люблю, и поэтому сама теперь буду давать сдачи за себя и за сестру». Ка-терина вздохнула: «Придётся нам учиться драться». Маша ещё раз внимательно посмотрела на дочь и снова чуть не упала в обморок.
Выстукивают колёса под вагоном, увозят всё дальше и дальше от Большой земли Катерину. Она вы-глянула в коридор вагона, где её Лёнька и Таточка прогуливались. Лёнька придумал игру в паровозик и пыхтел впереди, забавляя этим сестрёнку, прицепившуюся позади брата за его рубашку. Катя улыбну-лась. Она смотрела на своего сына – выдумщика и затейника всяческих игр, вспоминала себя, такую же непоседу. Однажды, заглядывая в ящики письменного папиного стола, Катя заметила запечатанное письмо. Оно было адресовано в Германию – папиному другу дяде Антону. Отправителем этого письма была её мама. Катя слышала о папином друге. Папа часто вспоминал о нём, показывал фотографии. Они вместе учились в институте, вместе были в командировке на Байкале. Глядя на конверт, девочка подумала, что мама просто забыла его отправить. Про себя подумала, что сделает доброе дело, если от-несёт его на почту. Выходя с Веруней гулять, Катерина прихватила с собой письмо. Вернувшись с про-гулки, она хитро спросила у мамы: « Мам, а папин друг из Германии знает, что папы с нами сейчас нет?»
« Однажды я написала ему письмо, в котором сообщила об этом. Неожиданно для себя попросила его приехать к нам. Письмо сразу не отправила, а потом подумала и решила не беспокоить человека, тем более звать его в гости. Может он занятой человек. В минуты больших переживаний я написала то письмо, попросила даже его приехать к нам, что – бы вспомнить твоего отца, ведь Антон многое знал про него, чего я могла не знать. Хорошо, что ты напомнила мне о нём, надо бы его порвать. Больше трёх лет уже прошло».
« Надо же!» Подумала Катерина. Я хотела, как лучше». О том, что письмо она отправила, матери ска-зать не решилась. Прошло два месяца, и Маша обнаружила в своём почтовом ящике какой-то конверт. « Наверное, письмо от мамы». Прочитав обратный адрес, очень удивилась. Первые дни, как отправила Катюшка письмо, предназначенное для друга отца, она заглядывала в почтовый ящик часто, ожидая от-вета на то письмо. Но потом интерес к этому пропал. А теперь вот оно! Пришло! Но мама почему- то недовольна. Прочитав письмо и узнав от Катерины правду, поругала дочь за то, что та лезет во взрос-лые дела. Девочка не понимала, что плохого в том, что пришёл ответ от папиного друга, который со-общает, что летом сможет к ним приехать. И очень сожалеет о том, что Ильи с ними больше не будет. Он давно мечтал повидать семью друга, а теперь хочет отдать свой долг- побывать на его могиле.
« Да, пусть приезжает. Он нам про папу расскажет, а я ему расскажу, как ходили мы с папой в поход. Покажу дяде Антону свой рюкзак и компас». У Катерины светились от счастья глаза. Подумав немного, Маша сказала: «Пусть хоть какое-то доброе событие придёт к нам в дом». И дала согласие на приезд Антона. Катерина прыгала по всей квартире, тараторила, Верочка в такт сестре визжала и топала нога-ми. В комнатах возник тарарам. Девчонки скакали от радости – не каждый день к ним приезжает папин друг. С ним можно будет поговорить об отце. И гостинцы дядя Антон, наверняка привезёт. Маша обве-ла взглядом запущенную квартиру. После смерти мужа уборку проводила она только поверхностно. Сейчас же она думала с чего, эту уборку, начать. Приедет друг Ильи, да ещё с Германии и не ударить бы перед ним в грязь лицом. Видела она его только на фотографиях Илюшиного альбома. Хотя бы пе-ред памятью мужа встретить гостя нужно будет, как подобает в гостеприимных традициях русского народа. Маша вдруг себе призналась, что благодарна дочери. Это она отправила письмо другу Илюши. Ей сейчас, как никогда захотелось с ним поговорить обо всём, что касается мужа. Кто, как не Антон, сможет рассказать о своём друге, человеке, с которым учились, с которым были на практике в экспе-диции, с которым радовались каждому найденному полезному камушку. Вместе делили они у привала печёную картошку и душистый чай на костре. Маша могла многое узнать от Антона о своём Илюше. Почувствовав в себе некое волнение, Маша первым делом подошла к зеркалу. После того, как не стало Ильи, она заглядывала в него редко, а если и заглядывала, то лишь на минутку, перед тем, как выйти по делам куда-нибудь из дома. Вытерев салфеткой слегка присевшую пыль, стала внимательно себя рас-сматривать. Осунувшееся лицо, потухший румянец на щеках, полные грусти глаза испугали её. Нет! Нужно что-то срочно предпринимать. Первое, что сделала Маша – улыбнулась себе. Потом стала делать перед зеркалом гримасы. Незаметно для себя стала вдруг крутиться перед зеркалом во все стороны, строить рожицы, как вдруг услышала за своей спиной смех. Это её девчушки, подглядывая из — за штор занавешенных дверей следили за ней двумя парами глаз и, не удержавшись, рассмеялись. Маша от неожиданности сначала растерялась, затем схватила в охапку своих дочерей и, впервые за последние годы весело закружилась вместе с ними по комнате. Как всё же она им мало уделяла времени после смерти мужа? И ни это ли письмо Антона стало сейчас переломным для неё? После генеральной убор-ки всей квартиры, Маша решила побаловать своих девочек — повела их в кафе угощать мороженым.
А когда на кухне, за праздничным столом с тортом и сладостями они, все трое отмечали успешное окончание начальной школы Катерины, в дверь к ним позвонили. Катюшка побежала открывать. В дверях стоял с цветами мужчина средних лет. Он был с аккуратной бородкой, в очках. В красивом ко-стюме и галстуке. Представился сразу :
«Я Антон». Он отдал цветы подошедшей к нему Маше, было видно, что гость волновался. Выручила Катерина, которая сообразив, кто к ним пожаловал, тут же потянула гостя к столу угощаться тортом в честь окончания начальной школы:
Вы вовремя приехали, дядя Антон. У меня праздник, а мы сидим тут сами по себе, чай пьём, да только никакой радости!» Наскоро попив чая, друг Ильи бросился доставать из своей сумки подарки и гос-тинцы. Когда он достал оттуда большую, красивую куклу, Верочка первой бросилась к ней. Кукла хло-пала длинными ресницами и говорила « Мама». Антон передавая куклу девочке, смущенно прогово-рил:
— К сожалению, я знал только об одной вашей дочки, поэтому и куклу купил одну». Веруня держала куклу в своих руках и восхищённо повторяла «Катя, Катя». Для неё все куклы были Катями. Катерине не жалко было купленную для неё куклу, понимала, что она взрослее Верочки и радовалось за сестрён-ку, которая с восхищением разглядывала куклу. Но Антон нашел подарок и для старшей дочери Ильи. Из сумки достал большую красочную книгу. Он протянул её девочки со словами:
« В ней самые красивые места на земле». Катюшка, открыв первый лист книги, ахнула. Никакая кукла не сравнится с этим подарком. Девочка тут же убежала в свою комнату рассматривать книгу. Верочка, забыв обо всём на свете, не сводила со своей новой куклы глаз. Но заметив, что старшей сестры нет за столом, побежала её искать, что бы ещё раз разделить с ней свою радость. Маша с гостем остались од-ни, на душе у неё было хорошо и спокойно. Она не знала от чего, но этот давний друг Ильи своим присутствием, уже в первые минуты наполнил её дом радостью и желанием жить. Честно признаться, все эти годы без Ильи она жила лишь потому, что нужно было жить. Жить ради детей. Жизнь эта её бы-ла блеклая, без ярких красок. Сейчас у Маши было тепло на сердце, она разговаривала с другом своего мужа, они вспоминали его, рассматривая фотографии и было видно, что им обеим он был дорог. Было ощущение, что они давно знают друг друга. Катюшка увлеклась книгой, но иногда подбегала к другу своего отца и спрашивала:
« Дядя Антон, а вы ещё побудете с нами? Ведь я ещё про нашу с папой сопку не рассказала. А ещё луч-ше нам бы сходить туда. Он там, на той сопке и если очень, очень захотеть, можно его увидеть. Мы од-нажды с ним летали в небе за руки». Катюшка так радостно и убедительно пыталась донести Антону свой секрет, где было всё реально; и сопка со всей своей красотой и цветущим багульником по весне и её папа — красивый и живой. Только с ними жить он теперь не может. Антон внимательно и с удивле-нием слушал девочку, иногда поглядывая на Машу. Катерина же, убедившись в том, что в выходной все они поедут за город, на ту сопку, радостная убежала со своей книгой. Маша поторопилась объяс-нить Антону, что происходит с девочкой.
« Катя обожала отца, они жили одним дыханием. Он почти с пелёнок возился с ней. Готовил дочку к здоровому образу жизни. Учил лазать её по канату, висеть на кольцах и карабкаться по сопкам. Я толь-ко совсем недавно поняла, как тянуло моего Илюшу в экспедиции. Как страдал от того, что не смог ра-ботать в геологической партии, а потом, по моей настоятельной просьбе стал работать в шахте. Кто зна-ет, может быть сейчас был бы жив. Не успел перейти в шахту, как она его и забрала. Теперь виню себя в его гибели. Жаль, что поняла его любовь к своему изыскательному делу слишком поздно. Со своей старшей дочкой они жили мечтами о путешествиях. В Катюшке Илья видел свою единомышленницу. Они обливались холодной водой, шептались и жили мыслями о дальних походах по разным уголкам нашей страны. Катюшка всеми силами старалась быть похожей на своего отца. Вставала рано утром, вместе с ним делала зарядку, тренировала себя до изнеможения на снарядах, сделанными Ильёй. Своим упорным и настойчивым характером давала понять, что в этой маленькой ещё девчушке закладывается большой жизненный потенциал. Крепнет характер, утверждается своё Я. Мы с Верочкой домашние, а эти двое так и шагали бы по тайге или горам, плыли по горной речке и сидели бы до утра у костра. Вон и рюкзаки висят рядышком. Вы не представляете, Антон, что было с ней, когда она узнала, что отца её не стало. Девочка сама решила найти для себя успокоение – она просто поверила в то, что он не умер, а просто ушёл, что – бы продолжить жить в другом месте. И когда приходят дни его памяти, то я и дру-зья Ильи идём на его могилку, Катюшка же не хочет видеть холмик, под которым её отец. Она верит в то, что он там на их сопке – живой и здоровый. Самое интересное то, что и я начинаю в это верить. Мы поднимаемся с ней на вершину сопки, Катерина уверяет, что видит его, общается с ним, разговаривает, смеётся, и мы ей не мешаем. Привыкли уже. Мы, взрослые, расстилаем скатерть, достаём закуску и по-минаем Илюшу. На Катюшку внимания не обращаем, даём ей пофантазировать. Я водила девочку к психологу, но мои опасения оказались напрасны. С дочкой всё в порядке. А однажды мы все увидели такое, что заставило нас всё же поверить в чудо и в какие – то необъяснимые события. Как-то сидим на сопке, разговариваем, вспоминаем Илью и вдруг все мы видим, как Катюшка, оторвавшись от земли, поднялась над нашими головами. Она явно с кем-то держалась за руку и вот так, хохоча, полетела над нами, над сопкой, над лесом. У нас тогда дар речи у всех пропал и вот тогда-то мы поверили девочке. Может и правда, что великая сила любви друг к другу и преданность никуда не исчезает даже после смерти. Вот и приходит отец к дочери, которая даже не сомневается в том, что он живой. По большо-му счёту, каждый из нас где – то в глубине души хочет верить в то, что его родные люди и любимые, ушедшие в мир иной, не исчезают в никуда, не покидают нас, а остаются с нами, помогая нам в различ-ных ситуациях. Невидимой ниточкой связаны они с нами, так же радуются за нас или огорчаются за наши неудачи. Большое желание маленькой девочки быть рядом с отцом, реализовалось. У неё это по-лучилось. И может быть, это вовсе не чудо, как многие думают, а закономерность высоких человече-ских чувств. Катюшке можно только позавидовать — она сильная личность, в свои десять лет она уже знает, чего хочет. Она не побоится темноты, шагая по лесу, не отступится от задуманного, вступится за слабого. Я и рада таким её качествам и огорчена – нелегко ей придётся в жизни. Ей хочется видеть мир ярким и добрым, честным и справедливым. А ведь он, на самом деле, совсем не такой чистый и пра-ведный. Иногда думаю, а стоило Илюше учить всему этому свою дочь? Сам ушёл, а её оставил один на один с этими честными правилами жизни. Смогу ли я ей в чём – то помочь в дальнейших жизненных передрягах, ведь я совсем не такая, как моя дочь. Я слабая женщина, как и многие. Никогда не вступлю в спор, даже если и права. Уступлю дорогу идущему, и наверняка не кинусь в огонь спасать кого – ли-бо. И не потому, что я бессердечная, а лишь потому, что знаю — не спасу никого и сама в том огне сго-рю. Не для меня все эти подвиги. А Катерина моя совсем из другого теста слеплена. Вот и волнуюсь я за неё – как сложится её жизнь?»
«Знаете, Маша, выслушав Вас, я почти уверен, что Катя сможет выстоять перед всеми трудностями. Ей не нужны будут для этого помощники, она сама справится и поможет ещё другим. Я знал такого чело-века – это был Ваш муж Илья. Вам он возможно и не рассказывал, не хотел расстраивать, а может про-сто хвастать не хотел. Там, в Забайкалье, в командировке он несколько раз меня спасал. Спасал от мед-ведя, хотя сам его видел впервые, вытаскивал из болота и сам там чуть не остался. Делился со всеми тёплой одеждой, уверяя нас, что он закалённый и ему вовсе не холодно. Сильным и надёжным был мой друг и Ваш муж, Маша. Я теперь ничуть не сомневаюсь, что и Катюшка растёт таким же человечком. Меня это радует. Я потерял друга, а вместе с тем теперь знаю, что растёт ему достойная смена». Антон улыбнулся, встал из – за стола, взволнованно стал ходить по комнате. Вежливо спросил разрешения у Маши покурить. Нахлынувшие воспоминания о своём друге, с которым он учился в геологичеком ин-ституте, с которым не раз побывал в геологических экспедициях, взволновали Антона. А теперь вот ещё он приехал к его семье. Он видит воочию его очаровательных дочек. Видит его жену. Илья расска-зывал о её красоте. О замечательной её улыбке и красивых зелёных глазах. Сейчас Антон мог сам в этом убедиться. Его друг не соврал. Поймав случайно на себе Машин взгляд, он понял одно – долго смотреть в её глаза — это просто погибель. Это омут, из которого уже не выбраться. Антон курил, слу-шал вдову своего друга, а сам вспоминал слова Ильи в очередной командировке. Тогда они оба чуть не погибли в болоте. Илья просил друга не оставлять жену и маленькую дочку. Он знал доброту и надёж-ность Антона. Выкарабкавшись из плена болота, дали друг другу слово, что в трудную минуту не оста-вят без поддержки семью другого. Когда Антон переехал вместе со своей женой в Германию, писал другу, что, как только устроится, пригласит его в гости. Да так и не случилось, жена Антона не выдер-жала его частых командировок и они расстались. А Антон работу свою бросить не смог. Зачем тогда учился? Не мог он сидеть на месте. Тянуло его в горы, леса, манили нехоженые тропинки, палатки и костёр с ухой в котелке, да душистый чай из разнотравья. А если ещё ко всему этому находился каму-шек, который ищешь, который нужен стране, чувствуешь себя самым счастливым. И забываются все неудобства походного бытия.
Антон живет в Германии с мамой и её мужем немцем в большом особняке.
«Мама конечно за меня переживает, сетует на то, что работа у меня бродячая, о семье не может быть и речи. Мало, какая жена поймет и стерпит все эти бесконечные проводы, а потом ожидание. И бродим мы, геологи, по земле, пытаясь разгадать её тайну, до конца не поняв человеческую». Антон извинил-ся, снова спросил разрешение покурить. Маша, внимательно слушая его рассказ, встрепенулась. Всё это время она представляла своего Илью. Так же и он когда-то уходил в экспедиции. Она тоже его не по-нимала и не хотела, чтобы он куда-то всё время уезжал. Чего стоило Илье оставить свою геологическую партию, Маша только теперь поняла. Тогда он ради неё оставил своё любимое дело, устроился на рабо-ту в шахту. Маша видела, как первое время Илью тянуло то в горы, то в лес. Думала баловство это, пройдёт. Но сердце путешественника видно всегда будет звать в дорогу. И он стал делать свои ближ-ние походы со своей дочкой. Катюшке едва исполнилось три года, когда в первый раз они ушли вдво-ём за посёлок побродить вдоль речки, посидеть у костра, где пеклась картошка. Маша тогда с ними не пошла, у неё не было желания спотыкаться о коряги, кормить там разный гнус. Не хотела она и дочку отпускать с Ильёй – пусть один любуется природой. Но маленькой Катюшке были в радость эти похо-ды и отговаривать её было бесполезно – девочка уже торопливо одевалась, надевала свой рюкзачок. Сначала они с папой шли за руки, потом он нёс дочку на плечах и она, маленькая путешественница, раскинув руки в стороны, ощущала себя птицей в полёте. И отец и дочь чувствовали себя самыми счастливыми на земле. За посёлком они разводили костерок, рвали цветы и разглядывали разные ка-мушки под ногами. Потом всё это складывали в Катин маленький рюкзачок, который Илюша пошил сам для дочки, тащили всё это домой.
Антон слушал Машу, его удивляло всё, о чем она говорила. Сказал только :
« Теперь я с большой охотой хочу пойти на сопку к моему другу. Знаете, Маша, мне как-то тоже больше по душе та версия, что Илья всё же не мог уйти, исчезнуть куда-то навсегда. Я помню его зажигатель-ную энергию, его желание жить, творить. И ещё он очень любил землю; травы и речки букашки и ка-мушки. Стоять у его могилы, вспоминать его в прошедшем времени, действительно случай не тот, не для него. Не таким был мой друг, чтобы уйти навсегда из жизни, которую он так любил. И кто знает, может смогу и я почувствовать его присутствие на той сопке. Молодец Катерина, молодец, что заста-вила поверить в то, что её отец не умер, не бросил её, а просто где-то по-другому существует и иногда приходит в гости к дочери».
Антон старался на Машу не смотреть – возникало какое — то стыдливое чувство. Он вдруг поймал себя на той мысли, что сейчас борется со своим пришедшим непрошенным чувством. Не по своей воли по-чувствовал, как заколотилось вдруг его сердце. Он знал отчего – необыкновенные проникновенные глаза Маши заставляли волновать сердце. Но знал Антон и другое — не стоит позволять себе излиш-ним эмоциям выплёскиваться наружу. Нельзя! Не имеет он такого права, ведь Маша встретила его искренне, как лучшего друга её мужа и ничего другого между ними быть не может. Нет, не будет он расслабляться и пользоваться случаем. Он не позволит себе влюбиться в жену своего друга, даже если теперь его нет. Он обещал другу быть в трудную минуту с его семьёй, поддержать, помочь, но только, как друг. Он сдержит своё слово. В честь гостя Маша ужин решила из кухни перенести в просторный зал. Катерина помогала носить блюда с едой в комнату и постоянно щебетала. Папин друг понравился девочкам. Он помнит папу, показывал его фотографии в молодости. Дядя Антон тоже любит походы и собирает разные камушки. Живёт иногда в палатке и у него борода, как у настоящего геолога. Катери-на не сводила с него восхищённых глаз. Одно немного смущало девочку – дядя Антон ходил в папи-ных тапочках. Как же так? Ведь когда-то эти тапочки в клетку носил её отец. Правда, в основном он ходил босиком по квартире, но иногда обувал их. Он всегда их искал, Катюшка тут же находила эти тапочки и подавала отцу. Теперь, с тарелкой в руках, девочка остановилась посреди комнаты и в упор смотрела на эти тапки, которые были на ногах гостя. Антон всё очень быстро понял, снял тапочки. Сказал : « Вообще-то не хорошо брать чужие вещи. Ты права, Катюша, но мама твоя так любезно мне их предложила, что я не мог ей отказать». Вздохнув, как взрослая, Катерина произнесла :
« Надо будет купить ещё пару тапочек для гостей. Так, на всякий случай». И поставив тарелку на стол, вышла из комнаты, прихватив с собой папины тапочки. Возле кладовки она остановилась, протёрла их рукой и поставила под рюкзаком Ильи – так будет надёжнее. И так, как сегодняшний день был напол-нен приятными событиями; окончанием начальной школы, появлением гостя, подарками, девочка ре-шила не расстраиваться больше по пустякам. Пусть праздник продолжается. Они с мамой рады гостю, даже Верочка сегодня как никогда спокойна и счастлива. Возится молча со своей новой « Катькой». Даже есть отказалась. Уладив маленькую погрешность с тапками, Антон весело воскликнул :
« А ведь я забыл ещё про один подарок. Подарок для вашей мамы, Катерина, а еще точнее – подарок этому круглому столу. Моя мама передала. Думала, думала, что бы такое передать жене моего друга. И вот купила»… Антон полез в сумку, Маша и Катюшка застыли в ожидании подарка. И тут они увиде-ли яркую скатерть. Она просто как солнце ослепила комнату. Скатерть была золотисто-оранжевого цвета. С яркими крупными выбитыми розами по краям и с зелёными листочками. Завершала края ска-терти шелковая бахрома. Пока Маша с дочерью стояли и любовались скатертью, Антон расстелил её на столе. Маша произнесла:
«Может, не надо на ней есть? Такая красота! А вдруг запачкаем? Катерина первая подбежала к столу, стала гладить бархатный ворс скатерти:
«Сегодня же праздник, мы только один единственный денёчек на ней поедим». За красивой скатертью ужин проходил дружно и весело. Мама достала откуда — то бутылку вина, все стукались красивыми рюмочками с вином и лимонадом, и можно было подумать, что это вся их семья, которая и не рассыпа-лась вовсе. Гость из Германии внёс в их жизнь семейную нотку. Пока мама с гостем вели разговор, Ка-тюшка гладила мягкие шелковые кисти скатерти. Она закрыла глаза, ей казалось, как будто струйки тёплого ручейка протекали между её пальчиками. Ей представлялся тёплый песок у реки, солнце и ря-дом отец, весёлый, сильный и любящий. Она улыбнулась этому видению и открыла глаза. Напротив неё сидел дядя Антон, он разговаривал с мамой. Она ему улыбалась, и было видно, что общение с ним доставляло ей удовольствие. И тут девочка увидела, как гость положил свою руку на мамину. Но страшно даже не это, а то, что мама не пытается её убрать. Что это? Как она смеет? Только, что этот че-ловек приехал, как друг её отца, уверяя, что помнит и любит его. У Катерины даже дыханье перехвати-ло, она не знала как себя вести. Сделать вид, что не заметила, она не могла. Ведь это предательство по отношению к отцу с её стороны. А мама? Может, заговорилась и не замечает этого ? Катерина взяла вилку и громко уронила её на тарелку, да так, что та чуть не разбилась. Помогло с первого раза. Девоч-ка увидела, как мать вздрогнула, вырвала свою руку из рук Антона и произнесла :
« Катюша, ты может, устала? Пойдём, я тебя уложу. Заметив в маминых глазах счастливые искорки, которых у неё давно не было, девочка тут же про себя решила, что ничего страшного не произошло. Главное, что сегодня она видит свою маму весёлой. Действительно, они засиделись. Катюшка вспом-нив, что завтра все они пойдут на папину сопку, оставив свои недоброжелательные эмоции по отноше-нию к гостю, пожелав спокойной ночи взрослым, ушла в детскую. Там уже безмятежно сопела Веруня со своей новой куклой. Как всегда, Катерина подошла к сестрёнке, поправила одеяльце и легла в свою кровать. Глаза её слипались, на душе было легко и спокойно. Она думала о красивой книге, подарке папиного друга, о том, что мама наконец-то снова весёлая, радовалась тому, что наступили каникулы. В эту ночь Катюшке приснился отец. Они шли по какому-то лесу, потом по полянкам с цветами. Было лето, летали бабочки и пели в небе птицы. Они сидели рядышком у реки, плечо к плечу и разговарива-ли обо всем на свете. Катерина заглядывала в васильковые глаза отца и ловила каждое его слово. Затем они пошли дальше. Отец впереди, дочь за ним, шаг в шаг. И это было счастьем для девочки. Вот они медленно поднимаются в гору. Гора крутая и подниматься становится все труднее и труднее. Все. Дальше она идти не может. Но тут свою руку протягивает ей отец. Он берет своей большой рукой ма-ленькую руку девочки и смеётся. Смеётся громко и страшно. Катерина поднимает голову вверх, и ви-дит бородатое лицо чужого человека. Это лицо Антона. Он противно смеётся и грубо дергает Катюшку за руку. Вместе они скатываются вниз с горы. Девочка от неожиданности просыпается. Вся в поту са-дится и сидит в постели, не сразу придя в себя. За окошком начинало светать. Она огляделась. Увидела валявшуюся куклу из Германии возле Верунькиной кровати. Катерина подняла с пола куклу. Та откры-ла навстречу девочке свои глаза в пушистых ресницах, громко сказала « Мама».
« Тихо, всех разбудишь» шёпотом сказала Катерина. Постепенно пришла в себя. Вспомнив о том, что сегодня они пойдут на сопку, попыталась отогнать свой страшный сон. Прижав куклу к себе, Катюшка побежала в мамину комнату, что бы немножко полежать с мамой, так как было ещё немного страшно. Возле мамы ей станет хорошо. И она поторопилась в её комнату. Резко открыла дверь и, вскрикнув, за-жала ладошками рот. Кукла тут же упала на пол, громко повторив своё; мама». Широко раскрытыми глазами смотрела Катерина туда, где была мамина кровать. Оттуда глядело на неё, то самое лицо с бо-родой, что видела она во сне. Её мама в своей постели была не одна. Она приютила к себе этого боро-датого гостя. А ведь до этого дня это место было только папино. Но иногда туда ложилась она – Кате-рина или Верочка. Это место она ревновала даже к себе. Вон над кроватью папина фотография, где он в лесу с большим грибом стоит и улыбается. Взрослые оцепенели. Маша не могла предположить, что в такую рань дочь забежит в её спальню. Катерина мигом убежала назад. Её маленькое сердечко стучало так, что казалось оно вот – вот выскачет. Оно переполнялось ненавистью к этому гостю. Пусть он и друг её отца. Только какой же теперь он друг? Нет! Не поведет она его на папину сопку, пусть идут с матерью на могилу. Пусть встречается с мертвым, а не с живым другом. И мама хороша! У Катерины щеки и уши стали красными. Она негодовала! Не зная, как вести себя дальше, взгляд её упал на боль-шие ножницы, которые лежали на подоконнике – ими мама обрезала цветы. Схватив их, Катерина ста-ла лихорадочно и безжалостно стричь бахрому на новой скатерти. Отрезанные головки шёлковой ба-хромы безвинно падали на пол, образуя вокруг стола яркий оранжевый круг. Для девочки это казалось огнем, который жег её руки, её лицо её сердце. Срезав всю бахрому на скатерти, Катерина убежала к себе в спальню и, прыгнув в постель, с головой укрылась одеялом. Маша взволнованно пыталась что-то объяснить дочери. Девочка лежала под одеялом, не желая слушать мать, и плакала. Маша знала, как любила Катюшка своего отца. И картина, представшая перед ней утром, конечно же, оказалась для до-чери громом среди ясного неба. Решив, что дочку сейчас лучше не трогать, она отправилась на кухню. Там она увидела Антона, который с волнением смотрел на неё. Было видно, как переживает он слу-чившее. Оба они были виноваты перед Катериной. Так случилось, что Маша и Антон заговорившись до полуночи, стали родными и близкими людьми. Они оба были одиноки, им обоим не хватало любви и внимания близкого человека. Маша, не подпускавшая все эти годы к своему сердцу воздыхателей, удивительно быстро прониклась к Антону чувством нежности и любви. Произошло это само собой, незаметно для каждого из них. Можно назвать это любовью с первого взгляда, а может это была их судьба, ведь их сердца сразу потянулись друг к другу. Эта первая ночь их влюблённости вселилась для каждого из них надеждой, что они оба наконец-то будут счастливы. Они строили вместе планы, где им лучше остаться жить: в России или Германии. Заснули они уже под утро, да так крепко, что не успели перед тем, как проснутся дети, разойтись по разным постелям. Катерина же, быстро одевшись, выбежа-ла из дома. Быстро, почти бегом мчалась по утреннему городку к сопке, к отцу. Сначала она забежит на автобусную станцию. Одну остановку она имеет право проехать бесплатно, а там дойдёт потихоньку, дорогу знает. Но вдруг её шаги стали медленными. Было чудесное летнее утро. Молодая зелень дере-вьев и щебетание птиц радовало её. Катерину, что-то остановило. Девочка вспомнила вчерашний ве-чер. Впервые они все были как одна семья: она с Веруней, мама и дядя Антон. Вспомнила она книгу о путешествиях, вспомнила куклу из Германии, Верочка так к ней привязалась. И может быть, та кукла себе что-нибудь сломала, когда падала из Катиных рук. И мама была счастливая. Валяется теперь сре-занная бахрома на полу. Разбито вчерашнее счастье. Все сейчас осталось там позади. Верунька со сло-манной Катькой, озадаченный растерянный гость и взволнованная мама. Только и радости – то было у мамы — один единственный вечер. Теперь все сломано, обиженная Катерина убегает, но куда? На соп-ку? Что скажет она отцу, чем похвастается? Что переломала счастье в доме, и этим горда? А вдруг он сам этого друга отправил навстречу своей семье для дальнейшей счастливой жизни? Мысли путались в голове, Катерина вздохнула, вот и станция рядом. Стоит сесть в автобус и через полчаса она у папиной сопки. А ведь они собирались прийти туда все вместе. Катерина присела на скамейку. Задумалась. Она не знала, что ей делать, как поступить. Идти жаловаться отцу на его друга, о котором он часто вспоми-нал с радостью? Говорить отцу, что только она одна преданна ему до конца? Больше всего её отец не любил, когда кто-то, чем-то был не доволен. Но вернуться домой и сделать вид, что ничего не случи-лось, это было для неё не так-то просто. Решила взять себя в руки, этому тоже научил её отец. Вдруг к Катерине подкатился мячик. Маленькая девочка, стесняясь, стояла перед ней и смотрела на мяч, кото-рый лежал у Катюшкиных ног. Она вспомнила Верочку. Улыбнувшись малышке, протянула ей мячик, поторопилась назад к сестренке. Вдруг плачет без неё? Да и поход к отцу всей семьёй был на гране срыва. Она быстрым шагом направилась назад к дому. Торопилась исправить свою ошибку. Взрослые сами разберутся – быть или не быть вместе. Катерину обдало жаром – А вдруг дядя Антон уже ушел? Ведь она тоже за это короткое время успела к нему привязаться. Неужели и он исчезнет из её жизни, как и её отец? Сердце девочки заколотилось, она прибавила шаг. Открыв двери, она увидела плачущую мать. Верочка ещё спала, дядя Антон смущенно застегивал свою дорожную сумку, спешил уйти. Уйти, наверное, навсегда. Мама, при виде дочери, обрадовано и как-то виновато сказала: « Я вот только провожу его до станции, Верочка еще спит ,ты побудь с ней, а я скоро вернусь. Только прошу тебя, ни-когда больше не уходи от меня». У Маши, как только она увидела дочь, сразу отлегло на сердце. Душа болела и переживала за неё. И в мыслях она себя очень ругала. Катюшка после смерти Ильи выручала её, сидела с маленькой Верочкой. Если и должен был появиться мужчина в их доме в роли отчима, то нужно делать это постепенно и очень деликатно. Что ни говори, девочка была права. И это её поведе-ние совершенно оправданное. Маша спешила выпроводить Антона на станцию, ничего не обсуждая, а Антон, хоть и собирался уходить, но было видно, что ему этого совсем не хотелось. Надев на плечо до-рожную сумку, он подошел к Катерине, виновато произнес :
« Ну что ж, Катюшка, давай прощаться. Надежд своих я не оправдал, попытаюсь исправить всё бег-ством. Прости. Маму не осуждай». Катерина решительно сняла сумку с плеча Антона, сказала: « Вы не правильно поступаете, дядя Антон. А как же Ваш друг? Вчера собирались к нему, а сегодня бегом в свою Германию? Нет. Так не пойдет. Мы решили идти все вместе на сопку, папа нас ждет. Что я ему скажу про Вас? Что сбежали? Ехали, ехали и раздумали? А ведь осталось то до него несколько шагов». Она говорила все громче и громче. Проснулась Верочка и вместе со своей куклой Катей встала возле старшей сестры. Сердито нахмурив бровки, топала ножкой в знак согласия Катерины. Антон без улыбки смотреть на это не мог, сел перед девочками и произнес:
« Хорошо. Я сдаюсь. Сходим сейчас все к вашему папе, а потом я уеду». Маша бросилась собирать гос-тинцы для мужа на сопку. Она всегда так делала. Наливала в бутылочку чистой воды, по дороге поку-пала свежий хлеб, и почему-то, консервы « завтрак туриста». Для Верочки взяли мячик. Антон тоже засуетился, он был благодарен Катерине за её слова. Через несколько минут все были готовы к походу, А через час уже стояли у подножия сопки.
Антон восхищался красотой Урала. Могучие ели и сосны доставали до неба. А после того, как они все вместе забрались на вершину сопки, он не переставал удивляться:
« Надо же, а ведь я это все видел в Забайкалье! Там почти все так же, как и здесь и даже травы одинако-вые, Вот например, Иван-чай, брусника, багульник. Катерина заглядывала в глаза дяди Антона и спрашивала:
«Правда, красиво?»
-«Очень! Не удивительно, что Илья выбрал это место для жизни. Всё есть в этих местах, и озера и леса, кедровые шишки, грибы и ягоды. Как жаль, что так рано он ушел». Посмотрев на Катерину, тут же ис-правился:
-Но он все равно с нами и мы к нему пришли». Катя благодарно улыбнулась гостю, и убежала помо-гать маме выкладывать на скатерть продукты. На середину скатерти, среди продуктов Маша поставила чистую воду в стакане, положила кусочек хлеба, рядом зажгла свечку. Произнесла:
-Сейчас позавтракаем все вместе, накормим Илюшу, а потом с ним пообщаемся, каждый по отдельно-сти. Катерина радовалась, что они вот так все вместе пришли на папину сопку. Все неприятные собы-тия сегодняшнего утра она вмиг забыла:
«Да, вы пообщаетесь, а я, может быть, даже с ним полетаю». Маша и Антон переглянулись, посмотре-ли на счастливую Катюшку, решили подыграть ей:
«Давай, Катерина, действуй. Я тоже хочу поговорить с другом, кто знает, может и я смогу его присут-ствие ощутить». Вскоре все разошлись по вершине сопки кто куда — Верочка стала катать мячик, Антон ушел в самый дальний уголок сопки к березкам. Маша взяла недоеденные консервы, хлеб, водичку, подошла к молоденькому пушистому кедру, положила возле него все это снадобье. Не успела она это все разложить, как прилетела птичка, уселась на самой верхушке кедра и не пугаясь Маши, стала усерд-но чирикать. Маша замерла, боялась спугнуть птичку. Внимательно разглядывая её, обернулась, не под-глядывает ли кто за ней. И убедившись, что каждый занят своим делом, вдруг шепотом спросила обра-щаясь к птичке:
« Ты кто?». Птичка тут же перелетела с ветки дерева к ней на плечо, потом вспорхнула, нашла раскро-шенные Машей крошки хлеба, стала их клевать и запивать водичкой из стакана. Пока птичка угоща-лась, Маша что- то шептала, глядела на птичку и улыбалась. Катюшка сидела на теплом камушке, за-крыв глаза, ожидала прикосновение отца. Оно всегда бывало по – разному; то кто-то не видимый по-щекочет ей ухо травинкой, то вдруг послышится красивая музыка. Или вдруг легкий ветерок пробе-жится по её голове, погладив волосы. Не дождавшись присутствия отца, она открыла глаза и осмотре-лась вокруг, ей было интересно, чем сейчас заняты мама и дядя Антон, может папа сейчас с ними? Да. Вон мама с кем-то шепчется, увлеченно. Явно с кем-то общается. Она улыбнулась . Поверила! Мама поверила, что папа жив. А вон дядя Антон, задумался, смотрит вдаль, стоит во весь рост, почти до об-лаков достает. Стоит, как когда-то её отец стоял на этом же месте. Надо же! Удивилась сама себе Ка-тюшка. Издалека они так похожи — отец и его друг. Наверное, сейчас дядя Антон вспоминает своего друга и хочет его увидеть. Может папа сейчас возле него? Пусть. Я подожду. Верочка, по обыкновению баловница и шалунья, сейчас спокойно сидела с мячиком на травке, кому – то улыбалась и что – то го-ворила. Вдруг Катюшка поняла — отец её сейчас здесь – со всеми. С каждым общается и всем сейчас хо-рошо. Каждый из них чувствует его присутствие. А тут и Катерина уловила его родной голос сквозь ветерок, сквозь качающие ветви сосен. И стало весело, солнечные лучики щекотали её лицо, манили за собой вверх. Кто-то бережно подхватил её, и она запарила над землей, над сопкой. Сегодня отец уже подальше её увлёк в путешествие. Вот уже и сопка скрылась из глаз, под собой девочка увидела свой родной поселок, свой дом, она узнавала все знакомые места. Катюшка, как говорят, была сейчас на седьмом небе от счастья. Интересно – кроме неё видит ли кто её отца?. Ну да это не важно. Главное, что они снова вместе. Отец и дочь. Не будем им мешать. Кто терял близких и родных людей, они-то знают, как иногда хочется поговорить, пообщаться, да и просто хоть одним глазком увидеть своего самого до-рогого человека. И это возможно, если очень захотеть. Только нужно найти место, где ушедшему в мир иной, было хорошо. Это место только одному ему было известно. Но если любил человека, умел его понимать без слов, то обязательно твое сердце приведет тебя к тому самому месту, где и случится встреча. Но и душу нужно иметь чистую, не озлобленную, как слеза ребенка. Дома, вернувшись с соп-ки, все делились своими впечатлениями. Каждый доказывал, что именно с ним общался Илья и не от-лучался ни на минутку. Все были удивлены, но и откровенно довольны. Маленькая Веруня устала и уснула так крепко, как никогда. Наигрался видимо и с ней Илья. Катюшка пошла к себе в комнату, чи-тать новую книгу. Антон с Машей сидели на кухне и оба они не могли прийти в себя.
« Вот ведь как» — проговорил Антон:
-Мне даже самому стыдно признаться, но я на самом деле видел Илюшу. Не четко, правда, но это был его образ. Мы разговаривали с ним. Даже не помню, как пролетело время» Потом он немного промолчал и продолжил :
« Что это могло быть?». Маша тихо прошептала:
« Знаешь, сегодня и я его видела. В виде птички, но очень четко понимала, что это был он. Мы разго-варивали так, как будто ничего не случилось. Общаясь с ним, уловила его еле слышимый голос:
— Принимай все как есть, Маша». Почему он так сказал? А может мне это все почудилось? Только сей-час я прихожу в себя, начинаю понимать этот реальный мир. А там, на сопке всё понималось по — дру-гому. Там хорошо и никуда не надо торопиться, даже мысли другие – лёгкие добрые. Красота вокруг и тишина необыкновенная. Мысли даже очищаются. Не зря Катюшке так нравится ходить туда». Они смотрели друг на друга. Смотрели долго, глаза в глаза. Антон произнес:
« Может, мой друг имел в виду мой приезд , когда он произносил «Принимай всё, как есть? Ведь и мне он шепнул такие же слова. Тихо, но я их расслышал. Может он пытается нас соединить? Знает, что не обижу его детей, потому что я для него уже проверенный и надежный человек». Антон попытался по-гладить Машины волосы, но Маша, испугавшись, что Катерина может увидеть, отстранилась от его ру-ки, встала и произнесла:
«Что бы то ни было, но я не могу. Не могу и не хочу тебя обнадеживать. Тебе надо уехать, я еще от той неожиданности утра не отошла, да и дочери не хочу больше приносить неприятности. Она хоть и успо-коилась, и приняла все как есть, но кто знает, что у неё там в душе? Может потом, как-нибудь позже мы что-то решим. Вы уезжайте, Антон. Сегодня можете остаться, но завтра Вы должны уехать. Не хочу больше огорчать Катюшку. Катерина же увлеклась в своей комнате красочной книгой о путешествиях. После похода за город и общение с отцом она чувствовала себя умиротворённо и теперь рассматривала картинки в новой книге. Вот и Байкал. Дядя Антон долго рассказывал об этом замечательном озере. Он обещал девочек и маму свозить в чудесный край Забайкалья, где у него есть друзья. Много интерес-ного в том краю. И в Германию дядя Антон обещал свозить. Нет. Зря она утром думала дурное о нем. Сама виновата. И чего ни свет, ни заря попёрлась к маме? Ведь не маленькая уже!»
Вечером Катюшка пожелала спокойной ночи дяде Антону, маме и отправилась спать. Потом она вдруг остановилась и отправилась назад, на кухню, где беседовали о чём — то своём взрослые. Опустив голо-ву, перед гостем, виновато проговорила: «Дядя Антон, простите, что я Ваш подарок для мамы испорти-ла. Мне очень жалко скатерть. Она была такой красивой!» Она продолжала стоять в ожидании ответной реакции от мамы и дяди Антона.
«Твоё отчаяние сегодня утром было вполне оправданным и извиняться тебе не стоит. Мы с твоей ма-мой повели себя тоже не с лучшей стороны. Давайте друг друга простим. Ведь мы теперь будем друзья-ми. Согласна? А скатерть я ещё красивее куплю». Папин друг посмотрел с улыбкой на Катюшку, под-мигнул ей, и она весело ответила:
«Давайте всю жизнь дружить». Она обняла по очереди маму и дядю Антона и с облегчённым сердцем убежала к себе. Прихватив новую книгу, она улеглась в постель. Засыпая, Катерина вспомнила, что по-следние дни не занималась на снарядах, и решила с завтрашнего дня продолжить свои занятия. Радость сегодняшнего дня и надежда на то, что дядя Антон будет всегда с ними, умиротворяли девочку и в надежде на всё хорошее она уснула.
Катюшка сладко потянулась в постели, с радостью вспомнила вчерашний день, когда они все вместе ходили на папину сопку.
«Интересно проснулись ли мама с Антоном? Сейчас они дружно, все, будут завтракать, как в больших нормальных семьях. Только сначала нужно сделать зарядку». Умывшись и потренировавшись на снаря-дах, Катерина побежала к маминой комнате, постучала в дверь
«Мама, пора завтракать, а то нам с Верочкой нужно идти гулять, три дня во дворе не были. Из комнаты вышла Маша, не глядя на дочь, прошла мимо неё на кухню. Вздохнув, проговорила дочери в ответ: «Хорошо, что не были. Дети хоть спокойно поиграли без ваших нашествий в песочницы». Удивлённая Катерина сказала:
«Нет мам, мы хорошо будем себя вести. Я не буду больше Верочку учить хулиганить. Ведь теперь у нас есть папин друг. Он нас будет защищать. А когда его не было, нам приходилось делать это самим. Мам, ну чего ты? Ты плачешь?» Маша посмотрела полными слёз глазами на дочь и проговорила: « А кто тебе сказал, что он будет с нами жить?»
« Он ушёл?» Раздосадовано спросила девочка. Ей было больно видеть мамины слёзы, переспросила ещё раз уже громко:
«Ушёл?»
«Да» — ответила Маша, не скрывая своих слёз, которые уже потоком лились из её глаз. Катерина расте-рянно бормотала:
« Я же извинялась. Я просила у него прощения. Это я виновата! Я! Выходит, я всё испортила. Я самая дрянная девчонка. Я его остановлю, мама, остановлю». Лихорадочно набрасывая на ходу курточку, Катерина выбежала из дома. Маша хотела удержать её, знала, что Антон уже уехал, но девочки уже и след простыл. Катюшка прибежала на станцию, откуда недавно, отошёл автобус, на котором уехал Антон. Снова будет тишина в доме, словно кого- то похоронили. Катерина села на лавку, чтобы отды-шаться, подумала:
«Почему у одних всё нормально, а у других что- то не складывается? Вон суетится семья с чемоданами, сразу видно, на юг собрались. Шляпы за спинами, мячик в сетке. Папаша хлопочет возле кассы. Едут куда- то всей семьёй. А у нас же всё не так как у людей. Послал нам Господь Антона, может быть он мог бы когда – нибудь стать отчимом. Пусть и не родным отцом, но зато сложилась бы семья! Так нет же, я влезла со своим дурацким характером во взрослые дела и всё испортила. В кого я такая противная уродилась?» Катерина вздохнула, встала со скамейки и поплелась к дому. Изменить уже ничего нельзя – дядя Антон уехал. Настроение у неё пропало окончательно. Хотелось сделать что – то скверное. Она остановилась, увидела мужчину, который вёл малыша, а тот упирался и что – то просил у отца. Отец сюсюкался с сыном, уговаривал его, а тот топал ногами и даже не хотел его слушать. Катюшка, лишь поравнялись с ней эти двое, показала маленькому сорванцу «козу» — поставила два пальца над головой и, наклонившись над самым лицом упрямого мальчишки, громко помычала, как корова: «Му – у…». Мальчишка испугался, завизжал от неожиданности, а его папаша, схватив своего отпрыска на руки, возмущённо что – то кричал вдогонку наглой девчонке. Катерина быстрыми шагами отправилась до-мой, где оставила свою маму в слезах. Маша, после ухода дочери не переставала плакать. В первую очередь ругала себя. Кому она сделала хорошо, когда умоляла Антона уехать? Ведь даже Катюшка её поняла, приняла его. Зачем нужно было прогонять хорошего человека! Из такой дали ехал к ним, а по-был всего один день. Пусть бы пожил у них ещё какое – то время. Возможно, за это время их неопре-делённые отношения друг к другу стали понятнее для обоих. Самое страшное в том, что она, Маша, успела его полюбить. И признаться себе в этом было ей стыдно. И что теперь с этим делать, она не зна-ла. Впервые к ней пришла любовь, впервые, после смерти мужа. Не думала она до этого ни о какой любви, жила только воспоминаниями об Илюше, да с болью в сердце смотрела на своих дочерей, кото-рые растут без отца. И вот этот приезд Антона теперь разбередил всю её душу. Зная незнакомого чело-века всего лишь один день, возможно ли думать о том, что это и есть тот единственный, которого она даже не ждала? Но что делать, если сердце уже рвётся к нему? Если поняла она, что так без него ей пло-хо! Усмирить – бы свою гордыню, да побежать за ним, вернуть его и снова стало – бы светлее и уютнее в доме. Да куда бежать, если автобус увёз уже его в город. Хлопнула входная дверь. Маша быстро вы-терла слёзы, пошла в прихожую. По маминому виду, Катерина поняла, что она не успокоилась, всё так же грустит об уходе гостя. Спросила неуверенно:
«Может, поехать в город? На такси можно его ещё догнать».
«Нет, дочка, не стоит. Мне стыдно будет. Я его выпроводила и тут же помчусь следом за ним. Неудоб-но мне. Он так не хотел уезжать. Ему хотелось ещё побыть с нами. Ночью дядя Антон строил планы. Восторженно говорил о том, как хорошо будет всем нам в его усадьбе в Германии. Недалеко от них находится русская школа, где вы с Веруней могли бы учиться. Как была бы рада его мама! Старушка ждёт – не дождётся того дня, когда их большой пустой дом наполнится детскими голосами. Когда её единственный сын, наконец – то приведёт в дом жену. На это лето Антон приглашал всех нас в гости. Посмотреть сначала всё своими глазами, что бы затем согласиться на переезд к нему. Но я все его горя-чие планы пресекла и попросила как можно быстрее покинуть наш дом. Зачем я так поступила?» Маша беспомощно смотрела на дочь, утирала глаза и всхлипывала.
«Он мог бы и сам догадаться, что бы ещё остаться у нас пожить . Не маленький. Не плачь, мам, он про-сто сбежал, как это бывает с многими мужчинами. Завлёк тебя своей Германией. Лично я ни за что бы туда не поехала! Жили без него и дальше проживём». Потом вздохнула глубоко, как взрослая:
«Жаль, что опять остались без мужика в доме. Снова потекут серые будни. Мам, ты только не плачь. Папа не любил это. А я что — нибудь придумаю. Веруня, одевайся, пойдём на улицу».
«Ради всего святого, Катерина, ничего плохого не делай, ничего без меня не предпринимай». Верочка возилась с куклой, нажимала пальчиком на глаза с пушистыми ресницами, и одеваться не торопилась. Грубо отшвырнув в сторону новую подружку Верочки, Катерина произнесла:
«Не нужны нам всякие немки! Наши куклы не хуже». И повторила сестрёнке:
«Одевайся, горе моё». Потом повернувшись к матери, повторила в гневе:
«А он тоже хорош – не мог настоять на том, что – бы остаться. Друг называется! Что ли женщины должны бегать за мужчинами? Не думай ты больше о нём, мамочка. Проживём как – нибудь. Обещай, что не будешь больше плакать». Маша улыбнулась, обняла Катерину.
«Спасибо тебе, дочка. Что – бы я без тебя делала? Оставив мать наедине с собой, сёстры ушли. Выйдя из подъезда, оглядев свой двор, они шагнули навстречу новым приключениям.
-Стучат колёса вагона, мчится поезд, стараясь точно по расписанию доставить своих пассажиров по своему назначению. Мелькают станции и полустанки. Меняются зимние пейзажи за окном. Скорый по-езд всё ближе и ближе сокращает расстояние между Лёнькой и его отцом. Но ехать ещё долго. У Лео-нида за время поездки дел набралось немало. Он успел со всеми перезнакомиться, выходил на станциях вместе с проводниками вагона на улицу подышать, подбрасывал в титан уголь, что – бы был кипяток, смотрел без устали в окно, удивляясь необъятным просторам своей Родины. Как много интересного в поезде! Оказывается, здесь целая жизнь! Наслаждайся, Лёнька этим путешествием, радуйся счастли-вым минутам, запоминай станции и полустанки, знакомься с добрыми новыми попутчиками. Они останутся в твоей памяти на всю жизнь. Такие путешествия вдохновляют и окрыляют. Любуйся сказоч-ными заснеженными деревьями, пробегающими за окном вагона. Пока ты будешь наслаждаться этой поездкой, всё то расстояние, какое осталось до твоего отца, нужно продолжить сюжетами из жизни твоих родителей, когда они были такими же, как ты, а то романа не получится. Тебе, же, Леонид, мы пожелаем счастливого пути. Пока поезд сокращает расстояние между ним и его отцом, мы продол-жим воспоминание Лёнькиной мамы о своём детстве. Дальняя дорога всегда располагает к этому. Вот и сейчас, Катерина, прикрыв глаза, сразу увидела всю ту картину, когда друг её отца покинул их дом. Ярким отрезком всплыли отрезанные бархатные шарики с яркой скатерти, большая кукла из Германии, её, Катина истерика в маминой спальне.
Оставив мать наедине со своими переживаниями после ухода Антона, сёстры вышли во двор. Внима-тельно его оглядев, они приступили к действиям. Веруня, заметив в песочнице Алёнку с новым ярким ведёрочком, а Ванюшку с новым грузовичком, поймав Катеринин взгляд, который давал согласие на разбой, приняла воинственный вид и не успела Катерина моргнуть глазом, как из песочницы уже бе-жала к ней сестра, размахивая жёлтым ведёрочком и Ваниной машинкой. Следом неслось
: «Опять вышли эти две разбойницы. Нет, так продолжаться это не может. Нужно их в милицию от-править, раз матери не до них. Безотцовщина! Управы на них нет!» Мамаши возмущённо что – то ещё кричали вслед двум хулиганкам, но девчонки уже мчались на велосипеде по дороге, ведущую за посё-лок. Велосипед Катерина успела отнять у толстого Васьки, по прозвищу «Бублик». Мать его работала в шахтёрской столовой, торговала разными пирожками и булками. Оставшийся товар доедал Васька и поэтому всегда что – нибудь жевал. Всегда восседал на своём велосипеде с булкой во рту. Васёк старше Катерины был на целых два года, но он побаивался бойкую и шуструю соседку, поэтому в запасе все-гда имел пирожок и для неё. Велосипед он никому не давал, но Катерине разрешал кататься. В этот раз она без церемоний отобрала у мальчишки велик и, посадив на багажник свою сестру, они помчались на всей скорости прочь от дома. За посёлком Катя остановилась, упала на зелёную травку отдышаться. Пе-дали крутила без остановки и теперь сердце её бешено колотилось. Верочка играла трофеями, рвала травку, складывала в ведёрочко и возила его в грузовичке. Она знала, что сестру сейчас лучше не бес-покоить. Раскинув руки, Катерина смотрела в синее небо. Начиналось лето, вовсю чирикали птицы, буйно зеленела листва, и можно было бы всему этому радоваться. Да только радости не было никакой. Девочка думала о маме. Как она там? Появился в их жизни дядя Антон, и стало как то уютнее в их жиз-ни. Но они с мамой сами всё испортили. Появилась надежда, и нет её. Так всё быстро произошло и теперь они снова одни. Мама, наверное, снова будет всё время молчать несколько дней, пока не придёт в себя, девочка знала её характер. Надоело это всё Катерине. Плюнуть бы на всё, взять рюкзак и компас и уйти далеко. Она посмотрела на сестрёнку, которая уже крутила колесо велосипеда. Душа её тут же растаяла. Сказала со вздохом:
«Снова, Верочка, мы остались без мужчины в доме. Рано мы с тобой расслабились, придётся защищать себя самим и дальше. Вот отобрали мы с тобой все эти трофеи. А зачем, как ты думаешь? Нас никто не обидел, а мы обидели. Но так надо, понимаешь? Я знаю, что папа наш очень сейчас нами не доволен. Но я приняла такое решение лишь для того, что бы в дальнейшем нас никто не посмел обидеть. Если мы сейчас не примем меры, то потом поздно будет. Мама наша за нас не заступится, слабохарактерная она, только плакать и умеет. Другие, видела, как кидаются в защиту своих отпрысков! А наша…». Катя вздохнула, махнула рукой, продолжила: « Ну, ничего. Мы им покажем! Сами справимся». «Да, спра-вимся». – Уверенно подтвердила Веруня, продолжая крутить рукой педаль у велосипеда.
Неуютно стало после отъезда Антона. Маша сидела на кухне с остывшим чаем и прислушивалась к сту-ку дверям, вдруг раздумал их гость и решил вернуться? Удивительно, но уже с самых первых минут их встречи, она почувствовала в нём родственную душу. На какое -то мгновение не поверила в то, что всё это происходит не с ней. Совсем недавно она и думать не могла о том, что вот так всё случится, и она изменит памяти Ильи. Ведь решила посвятить всю свою оставшуюся жизнь своим девочкам, а потом и внукам, но ослепила нежданная любовь и погасла, как насмешка. Может и получилось бы что у них, не застань их дочь ранним утром, а может так и должно было случиться. Какая уж тут судьба! Просто приехал человек проведать его семью – отдать долг, поклониться памяти друга. Зачем сразу мечтать о том, чего не должно случиться? Забыть, нужно забыть всё происшедшее, отправить в небытиё, как вче-рашний день. Случаются же слабости у людей, вот и у неё случилось. Маша подошла к портрету мужа, поцеловала его, проговорила:
«Прости, Илюша, моё мимолётное увлечение. Глупо и несерьёзно всё это было. Прости и друга своего, может он и хотел сделать для нас что – то хорошее от всего сердца, но если не получилось, значит так нужно. У нас с тобой самые замечательные дети! Особенно Катюшка. Всё понимает. Вот и сейчас; ушла гулять лишь потому, что – бы дать мне время подумать, успокоиться, прийти в себя». Маша пошла к умывальнику. Хватит киснуть, жизнь продолжается. В это время открылась входная дверь, сердце её на какое – то мгновение замерло – девчонки вернулись, или он…! Вышла, волнуясь в прихожую. Там, на пороге толпилась кучка людей, а когда заметила среди этой толпы милиционера, чуть было не упала в обморок, но вовремя увидела своих девочек, которые протиснулись на передний край. Что случилось? Но по большому счёту её больше ничего не волновало. Главное, что её Катюшка и Верочка, живы и здоровы. Она сгребла их в охапку и стала шептать им, что она любит их больше жизни. Выслушав в свой адрес упрёки от разгневанных мамаш и от милиционера, Маша, обещала всё уладить мирным пу-тём и обязательно разобраться с дочками. Мамаши соседских ребятишек не сдавались:
«Хулиганьё растёт у Вас, Мария Леонидовна. Без отца скоро вовсе от рук отобьются. Потом поздно бу-дет их воспитывать» Кто- то добавил:
— Тюрьма по ним плачет!» Милиционер попросил всех по — хорошему разойтись, сделав последнее пре-дупреждение Маше и её дочерям. Гвалт стих, непрошенные гости удалились. Катюшка смотрела на мать в ожидании наказания. Смотрела как небо, голубыми глазами своего отца. Как можно наказать та-кого ангела? Верунька стояла рядом с сестрой, крепко держалась за её руку. Она знала — для неё, эта ру-ка, самая надёжная. Долго смотрела на них мать, вдруг резко повернулась, побежала на кухню, открыла настежь окно и, увидев внизу всю ту же толпу мамаш, крикнула громко:
«Мои дети самые лучшие. У них есть и мать и отец и не смейте их больше называть безотцовщиной, они самые сердечные, в отличие от ваших детей.» Маше это показалось мало, она вскочила на под-оконник, встала во весь рост в его проёме и, глядя сверху вниз на собравшихся, выкрикнула снова:
«И больше не жалуйтесь на них! Со своими детьми лучше разберитесь. Нечего промывать косточки мо-им очаровательным девочкам! Убирайтесь отсюда!» Собравшиеся мамаши с удивлением смотрели вверх на молодую вдову, на ту, которая молчком жила все эти годы и была тише воды, ниже травы. Никогда никому не противоречила она. Что случилось, что произошло, если она впервые вступилась за своих девчонок? Сейчас они видели другую женщину.
«Может в себя приходит? Слава Богу!» И, перешёптываясь между собой, стали потихоньку расходить-ся. Маша, после своего выступления оглянулась назад. Катерина и Верочка стояли так же, взявшись за руки. Две её кровиночки, самые хорошие на свете! Они обе улыбались, смотрели на неё с восхищени-ем. «У тебя получилось, мам. Это было так здорово! Мы никогда не огорчим тебя. Мы гордимся тобой. А дядя Антон приедет! Обязательно приедет. Я ему напишу письмо. Хорошее и доброе». Слова стар-шей дочки ещё больше убедили Машу в том, что была права, когда, встав на их защиту, объявила всем, что её девочки ничем не хуже всех остальных детей. Обняв дочек, Маша проговорила:
«Никому не нужно писать. Вы моя семья. Папа с нами. Спасибо, Катюшка за урок.» Удивлённая де-вочка смотрела на новую, совсем другую маму. Ту, которую знала ещё тогда, когда жив был её папа. Катюшка обняла мать, прижалась к ней. Верочка тут же приклеилась с боку. Они слились в одно целое: мать и дети. Сердце Катюшкино билось ровно и спокойно – она поверила, что теперь у них по настоя-щему будет всё хорошо. А на следующий день Маша купила три билета на поезд. И через два дня она вместе с детьми ехала к своей матери в «Звонкие Ключи».
С той поры, как родилась Верочка, Маша ни разу не была у своей матери. А та не могла приехать сама на дальний Урал. Она держала своё хозяйство, огород и никак не могла всё это бросить. Ждала, когда дочь сама заявится. Маше дали на работе несколько дней, что бы отвезти дочек. Катюшка рада была тому, что, наконец – то увидит свою бабушку. Всего один раз то и видела, но запомнила её и полюби-ла. Баба Оля была доброй, весёлой. Знала всяческие поговорки. У неё была настоящая русская печь, ку-да можно было залазить и закрываться пёстрой шторочкой. Был сад и огород, где росли даже арбузы. Бабушка встретила их со слезами от радости, охая и ахая. Мать и дочь не могли наговориться. Маша призналась, что вела себя по отношению к дочерям после гибели Ильи как — то не совсем по материн-ски, мало уделяла им внимание.
«Где – то упустила их воспитание, мама, решила вот привести их к тебе. Я знаю, у тебя хорошие вос-питательские способности. Помню, в какой строгости меня воспитывала. Только прошу тебя, не пере-усердствуй. Они девчонки неплохие, только как – то сами по себе растут. У меня отпуск через месяц, я приеду, и тогда уже наговоримся обо всём. Катюшка наша мечтает о путешествиях, просто грезит ими, у них с Илюшей были планы – уехать на Байкал, да вот, видишь, как получилось? А из меня, какая пу-тешественница? Так, что пусть она пока путешествует по окрестностям нашей деревеньке»
«А что? У нас здесь очень даже интересно. За раз всё не обойдёшь. Да и дел полезных столько, что хва-тит на всё лето». Баба Оля посмотрела весёлым взглядом на внучек, радостно проговорила:
«А мне – то как будет с ними весело! Всегда завидовала своим односельчанам, когда к ним приезжали внуки на каникулы. Не волнуйся, доченька, всё у нас будет в полном порядке». Маша ещё раз попроси-ла:
Мам, ты их сильно не ругай, если что набедокурят. Они у меня добрые. Просто фантазий у них много в голове, ты уж тут за ними приглядывай».
«Да не пугай ты меня детьми. Тебя же вот вырастила? Разберёмся, они уже большие». Бабушка смотрела ласково на внучек, и было видно, как она им рада! Через два дня Маша уехала, а на следующий день в деревне «Большие Ключи» стали исчезать из курятника яйца. Соседка и давняя подруга Ольги Петров-ны Егоровна, обнаружив, что у её хохлатки исчезли все пятнадцать яиц, из которых должны были вот – вот вылупится цыплята, орала на всю улицу:
«Ну, куда это годиться? Всё, что моя хохлатка столько времени охраняла, вмиг исчезло. Вчера яйца бы-ли, курица спокойно сидела в корзине, а сегодня почти пустая корзина и курица в недоумении. Такого ещё не было. Наседка проворонила почти всё своё потомство! Кто бы это мог быть? Другая соседка с другого края улицы тоже сетовала на то, что и у неё пропали яйца. Вчера не успела собрать, полени-лась, а сегодня утром всего три яичка осталось». Зато старый Трофим, сидя на завалинке, раскуривая свою трубку, хитро улыбался в усы:
«А у меня и кур нет, и яички лежат в сарайчике».
«У меня тоже кур нет, а три яйца лежат в соломе, в пустом курятнике. Вот чудеса!»; удивлялась почта-льонша Валя, которая со всеми делами на почте, не имела возможности ухаживать за курочками. Сосе-ди переглядывались, пожимали плечами и ничегошеньки не понимали. Баба Оля на всякий случай, то-же сбегала наведаться в свой курятник. Она точно знала, что сегодня должно было быть шесть яиц. В плетёных корзинах она обнаружила только три яичка. Удивлённая, она вернулась в компанию соседок. На самом деле, что происходят какие – то чудеса у них сегодня в деревне. Старушки долго думали – га-дали, кто мог хозяйничать по их курятникам? Выдвигали разные версии, но все они не подходили. По-том повернулись к Ольге Петровне:
«Петровна, к тебе вчера внучата приехали, может быть, это они случайно наведались в сараи?» Баба Оля тут же наотрез отвергла эту версию:
«Нет, это не мои девочки! Больно охота им, городским, вставать в такую рань и по курятникам лазать!» На этом разошлись по своим дворам, каждый с мыслями о том, что в этом деле есть какая — то загадка. Потом постепенно случай с яйцами в сараях забылся и больше не повторялся. Но он мог бы и повто-риться, если бы Ольга Петровна не вывела своих внучек на «чистую воду». Как не хотелось ей верить в то, что это они лазали по курятникам, сомнения её рассеялись, как только она хитро вошла к девчонкам в доверие и добилась от них признания. Девочки наперебой стали уверять свою бабушку в том, что нужно всегда со всеми делиться. Это не правильно, когда у одного много, а у другого совсем ничего. Долго длилась беседа между бабушкой и её внучатами. Долго она читала им поучительную лекцию. Выслушав её внимательно, Катерина попыталась оправдаться:
«Мы же хотели, как лучше. Поделили всё поровну. В каждом сарае по три яичка. Мы и из нашего са-райчика взяли и так же поделились с теми, у кого нет яиц». С непониманием Катерина смотрела на ба-бу Олю, а та продолжала:
«У Егоровны хохлатка выводка своего лишилась. В тех яйцах цыплятки уже находились. Вот – вот должны были вылупиться. И что толку, что вы положили те яйца деду Тимофею? Соберётся он жарить яичницу, разобьёт яйца в сковородку, а в неё вывалятся цыплята. Стыдоба, да и только! Завтра же пой-дёте извиняться. Никогда не приходилось так краснеть перед соседями. И что это вас именно в курят-ники понесло? Других дел, что ли нет?» Баба Оля отчитывала сестёр, а заодно и их мать – свою дочь, и в конце своего нравоучения заверила их, что сама лично, по всей строгости закона, возьмётся за их воспитание. Катерина подошла к бабушке, обняла её и призналась в том, что всегда её интересовал во-прос о том, как же курочки несут яички? В их Уральском городке они продаются только в магазинах. Когда ехали в поезде, то Катюшка мечтала первым делом, когда приедет к бабушке, наведаться в её ку-рятник. А уже в курятнике фантазия девочки дала развитие дальнейшим действиям. Долго смотрела ба-ба Оля на свою старшую внучку, смотрела и чувства, как раздражения по поводу случая в курятниках сменились вдруг любовью и нежностью. Сколько ночей она не спала, думая о Верочке и Катюшке, как скучала она и страдала оттого, что не видит Машиных девочек. Сколько раз рисовала она себе ту кар-тину, когда они все вместе встречаются. И отца у девчонок нет. Да Бог с ними, с теми яйцами! Кур много, ещё нанесут, а вот девочки через каких — то пару месяцев, уедут и снова будет она коротать свои дни, одна одинёшенька. Махнув рукой на то, что было, Ольга Петровна решила побаловать внучек до-машними пирожками с яблочным повидлом. Девчонки расцеловали бабулю в знак примирения, и всем стало сразу легко и радостно на душе. И потекла деревенская жизнь в доме Бабы Оли размеренно и с приятными хлопотами. Все трое пололи картошку, поливали подрастающие огурцы, капусту, помидо-ры, разные цветы в палисаднике. Бабушка не могла нарадоваться на девочек – они, на её удивление, оказались трудолюбивыми. По вечерам баба Оля пела внучатам старинные русские песни, а девочки, в свою очередь, веселили свою бабушку своим весёлым характером, хохоча непрестанно, заряжая и её хорошим настроением. А Катюшка удивляла своими знаниями; она рассказывала бабушке о городах, о народах разных стран. Показывала красивую книгу с фотографиями и пейзажами со всеми красотами земли, ту самую книгу, что подарил дядя Антон. Баба Оля путешествовала пальцем по страницам книги и удивлялась, как огромна и прекрасна страна. За всю свою жизнь она так нигде и не была, кроме свое-го районного городка, своей деревни, да близлежащих сёл. Сетовала на это и обещала внучкам этой зимой приехать к ним на Урал. Но как бы там ни было, бабушка заставила Катерину составить график расписания на каждый день, с обязательным его исполнением. И самое главное – дурных затей, как это было с яйцами, больше не придумывать. Утром девочки вставали рано, и с этим проблем не было. Вставали сами и этим самым даже удивляли бабушку. Не каждый деревенский житель мог вставать так рано, как например, Катерина. Вставала, умывалась холодной водой и тормошила свою сестрёнку, ко-торая сначала нехотя бурчала, но вскоре уже плескалась вместе с сестрой у умывальника. Доставалось и бабе Оле, девчонки брызгали её водой, хохоча и поднимая ей настроение. Одно огорчало и волновало бабу Олю – если уж отлучались они от дома погулять, то до самого вечера их не дождёшься. И начинала Ольга Петровна волноваться, мало ли куда отправились? Здесь и лес недалеко и речка с виду тихая, да тёплая, а ступни на её середину – мало не покажется.
«Нужно вас познакомить с Раиской, местной девочкой. С ней вы не пропадёте, всё Раиска знает, все окрестности вокруг». Сегодня воскресенье. По расписанию у девочек выходной. Баба Оля разрешила им погулять, пообщаться с ребятишками из их села, но не забывать о том, что они должны иногда да-вать бабушке о себе знать. На этот раз, к своему удивлению, они вернулись с прогулки быстро. В подо-лах своих платьицах каждая что – то несла. Ольга Петровна заметила это уже из окна и вышла на крыльцо. Подойдя к дому, девочки высыпали содержимое на крылечко. Это были огурцы. Каждая по-рядочная хозяйка свои огурцы узнала бы в лицо. Баба Оля была из их числа. Огурцы она не признала, не её они были – чужие. Огурцов было много, около ведра. Ольга Петровна, взяв себя в руки, присела на крылечко возле этих самых огурцов, оглянулась, тихо спросила:
« Неужели наши так вымахали за два дня? А ведь только, только начали наливаться. Не наши это огур-цы, да и сорт я совсем другой сажала. Что на это вы мне скажете?» Она пристально и сурово смотрела на обеих сестёр по очереди и ожидала от них ответа. Те растерянно смотрели то на бабу Олю, то друг на друга. Первая нашлась Веруня:
«Там их так много, а на нашем огороде такие ещё маленькие огурчики». Катерина продолжила:
«А когда у нас вырастут, то мы угостим всех с нашего огорода». Но после этих слов щёки её загорелись малиновым цветом. Стало вдруг стыдно, ну почему это не произошло раньше? Ольга Петровна пово-локла обеих в дом за шкирку. Какие слова она произносила при этом, можно догадаться, а в итоге за-ставила собрать все огурцы и отнести с извинениями хозяевам. Огурцы оказались с огорода Валенти-ны, весёлой почтальонши. Сообразив по унылому виду девочек и, заметив в их подолах огурцы, она догадалась, зачем пожаловали к ней гости. Подумав немного, засмеялась:
«Петровна, вот спасибо твоим внучатам за доброе дело! Когда же это мои огурчики успели вымахать? Ещё бы пару дней и они ни в какую бы банку не влезли! Один единственный выходной, и то нужно было бы мне тащиться на огород. Спасибо вам, девчонки». Валентина насыпала им в ладошки караме-ли в красивых обёртках, а те от удивления такого поворота события, стояли, как вкопанные, будто язык проглотили. Баба Оля отправила девчонок домой, а сама осталась с почтальоншей, судя по всему, сгладить инцидент. И снова объяснения и оправдания велись в доме Ольги Петровны. После длинного жаркого разговора про огуречное дело, Верочка сделала своё заключение:
«Надо было свой огород забором огородить, тогда бы и огурцы никто не сорвал. И наш огород тоже надо огородить, пока огурчики наши не совсем выросли».
Никто из наших деревенских не тащат ничего с чужих огородов!». Возмущённая баба Оля расхаживала по большой комнате и, было очевидно, что на этот раз она рассердилась на внучек вполне серьёзно и надолго. Три дня добрая их бабушка, не разговаривала с ними. И все эти три дня девочки старались, как только могли исправить свою ошибку. Они мыли полы, подметали во дворе, чистили картошку, кор-мили кур, мыли посуду. При этом разговаривали друг с другом шёпотом, поглядывая на бабу Олю – может уже простила? Но Ольга Петровна была на этот раз, словно кремень. Словно воды в рот набрала — молчит и только по делу что – нибудь пробурчит. Но на утро четвёртого дня она произнесла громко: «Сегодня иду рвать чабрец – душистую травку для чая. Кто со мной?»
«Мы!» Воскликнули враз обе сестры, подняв вверх радостно руки, и мир был восстановлен. Ольге Пет-ровне было всё недосуг, что – бы познакомить Катюшку с Раиской. Вспоминала об этом либо поздно вечером, либо не в подходящий момент. Поспевала клубника. Поспевала она не в каждом огороде и не в каждом палисаднике. В то время её только – только начинали внедрять по сёлам в огороды. И была она далеко не у всех. Не принимали ещё серьёзно эту культуру, считали баловством. Вон она, такая же ягодка – земляника на полянках раскинулась, Собирай, не ленись. Земляника, конечно же душистая и сладкая, да всё же клубника крупнее, ею можно быстро налакомиться, в отличии от земляники. И ма-нила крупная клубника детишек в чужие палисадники, хотя бы издали на неё посмотреть. Манила и местных и приезжих. Имелась она всего лишь у трёх жителей деревни. Катерина с Верочкой тоже были детьми и тоже понимали вкус большой и душистой ягодки. Они случайно, прогуливаясь по улице, где жила их бабушка, заметили сквозь высокий забор красные, зовущие к себе, ягоды. Прильнув к забору, они попытались сунуть свои носики в щели досок и хоть одним глазком увидеть самим, как растёт эта чудная ягода. У них, на Урале такой нет. Не успев толком разглядеть весёлые манящие кустики ягод, как с другой стороны забора подлетел огромный свирепый пёс. От неожиданности девочки пустились наутёк. Опомнились уже в своём дворе. Еле – еле отдышались, никогда так ни от кого не бегали, ни от одного мальчишки. Надо же! Клубника растёт совсем недалеко от них, а увидели они её только сегодня. А ведь мимо этого дома они не раз прогуливались. Убедившись, что баба Оля занята травкой, за кото-рой они ходили в лес, девочки стали о чём – то увлечённо шептаться. Следующим утром вставать, как раньше, не торопились. Ольга Петровна удивилась этому, но решила, что так оно будет лучше. Пусть понежатся у бабушки, а то придумали вскакивать ни свет, ни заря. Управившись по хозяйству, она ре-шила испечь внучатам блинчики, Маша этим их не баловала, не любила возиться с мукой. В это время без стука вошёл сосед, который жил от Ольги Петровны через три дома. Егор Степанович считался приезжим, хотя в деревне прожил уже лет десять. Жил он со своей женой, полной и скандальной ба-бой, с которой никто старался не связываться. Жили они одни, за высоким забором и никто толком о них ничего не знал. Егор Степанович всегда был суровым на вид, редко с кем говорил и занимался своим домом, пчёлами, большим садом. Плохого никому никогда не делал, но и хорошего тоже. Но ес-ли честно признаться, всегда помогал всей деревни по электричеству, так – как был большим специа-листом по этому делу. Ольга Петровна удивилась этому визиту. Что привело к ней нелюдимого её со-седа? Он начал с порога:
«Вот от тебя, Петровна, я никак не ожидал такого хулиганства, вернее от твоих внуков. Раз приехали, так надо бы за ними следить, учить, что такое хорошо, что такое плохо…» Дальше продолжить он не успел. К ним подошла в ночной рубашке Катерина. С виноватым видом, словно нахохленный воробу-шек, она предстала перед Егором Степановичем с опущенной головой, с хрипотцой от сна она произ-несла:
«Не ругайте бабушку, она не виновата, это мы с сестрой лазали в Ваш палисадник. Мы немного сорва-ли ягод, всего несколько штук, только попробовать. У нас на Урале растёт только картошка, да брусни-ка в лесу. Мы больше не будем, простите нас».
«Да, больше не будем, простите» — это уже Веруня извинялась перед Егором Степановичем,
Она, так же, как её сестра, сонная и лохматая стояла и ожидала наказания. Верочка стояла плечо к плечу рядом с Катериной, слегка, пошатываясь после сна, похожая на нахохлившего воробышка. Ольга Пет-ровна все это время сидела на стуле и от всего услышанного не могла ни говорить, не двигаться. У нее никак не укладывалось в голове, что ее внучата воришки. Начинается с малого и не поздно ли уже бить тревогу? Куда смотрела Мария? Ей стало страшно. Придя в себя, подняла глаза, полные гнева, посмот-рела на сестер, произнесла:
« Да Вас не перевоспитывать надо, а сдать в милицию. Пусть с Вами там разбираются». Катерина с Ве-рочкой поняли, что сейчас от бабушки пощады им никакой не будет. Извиняться бесполезно. Стояли все так же плечо к плечу, взявшись за руки. Вчера вечером им казалось, что ничего плохого не сделали, сорвали всего-то несколько клубничек. Но сейчас чувствовали себя скверно. Катерина шептала:
« Это ты, Веруня, моталась по всем грядкам, наверное, истоптала все кусты».
« Темно было, я на ощупь искала ягоды. Как еще нужно было»? Так же шепотом отвечала сестре Вероч-ка. Выручил девчонок все тот же Егор Степанович. К большому своему удивлению и удивлению бабы Оли он, вдруг улыбнулся, глядя на провинившихся сестёр, стоявших плечо к плечу, готовые принять наказание и сказал:
«Не ругай их, Петровна, они не только могут баловаться, но и просить прощение». С этими словами он вышел из избы. Баба Оля вышла провожать гостя. Долго не возвращалась. А когда вернулась, сестры заметили в бабушкиных глазах некую мягкость.
« Ну что торчите посреди комнаты, как изваяние, марш умываться, хулиганьё». Баба Оля все же блин-чики напекла, и, угощая ими внучек, слёзно умоляла, чтобы они больше никогда ничего подобного не совершали, иначе могут остаться без неё, бабушки. Девчонки, уплетая блинчики со сметаной, уверяли бабулю, что больше такое не повторится. Пересилив себя, Ольга Петровна простила их, а тут в их избу снова пожаловал сосед Ольги Петровны – Проничкин:
«Вот, Петровна, принёс твоим непоседам гостинец. Пусть полакомятся, ведь у них на Урале, действи-тельно нет такой ягодки» И он поставил перед удивлённой Петровной лукошко с крупной, аппетитной клубникой. Ну и ну! Неужто сам Проничкин решился на добрый поступок – накормить хотя бы сосе-дей своей заманчивой и сочной ягодой? Баба Оля покачала головой, ещё раз удивляясь несвойственной доброте своего соседа, и продолжила печь блинчики. После завтрака повела знакомить внучек с мест-ной девочкой. Довела их до Раискиного дома, представила своих девчонок Раиске и отправилась об-ратно. Пусть сами теперь знакомятся. Девчонки её шустрые, да и Раиске палец в рот не ложи. Справят-ся. Не стоит им мешать. И она удалилась. Катерина и Раиска какое – то время смотрели друг на друга, как бы изучая, затем протянули друг другу руки, пожали вяло. Они были ровесницы, но обе такие раз-ные. Катерина была худенькая, невысокого роста. В кепке на боку и шортах она похожа была на маль-чишку. На вид можно было подумать, что это хилое создание совсем ослабло и неплохо бы его подкор-мить. Так думала про Катерину Раиска. Они глядели друг на друга, и каждый имел своё мнение о но-вом знакомстве. Катюшка глядела на черноглазую свою новую подружку с некоторым любопытством. Она почувствовала в ней силу, характер. Таких Катерина уважала. Наверное, немного неуклюжая, по-тому что большая и полная. Да и одета, как бабка деревенская – юбка цветастая, кофта с оборками и многочисленными пуговичками. Раиска же продолжала оценивать Катерину уже не взглядом, а дей-ствием пожатия руки:
«Да. Если нажать посильнее, то эта худющая кисть может сломаться от пожатия». Катерина поймала мысль о её, якобы, бессилии.
«Если пожму её руку со всей силы, то пухленькие пальчики этой черноглазой превратятся в кашу». Но тут же отбросила эту мысль – подумала, что черноглазой будет больно. Тут же вспомнила, что за её спиной стоит её Веруня – она уверена, что Катерина всегда и везде побеждает, уверена, что старшая сестра всегда её защитит, не перед чем и не перед кем не остановится. И Катерина решила на всякий случай дать понять своей новой знакомой – сила у неё есть и впредь можно даже не пытаться обидеть её и её сестренку. Она тут же нажала посильнее Раискину руку. Раиска руку не одёрнула — по глазам при-езжей поняла, что их поединок вступает в силу – и тут же сжала руку Кати. Ход перешел к Катерине, и она уже с большей силой и радостью для себя нажала руку деревенской девчонки так, что та и не ожи-дала. Катерина оглянулась. Вокруг них, откуда не возьмись, образовалась толпа ребятишек разных воз-растов. Они с интересом наблюдали за происходящим. Раиска, оглядев своих приятелей, дабы не упасть перед ними в грязь лицом, прижала руку новенькой с такой силой, что Катерина чуть – чуть присела от неожиданности. Но за её спиной стояла Верочка, самый лучший её судья и арбитр. Катерина собралась, поставила ноги в упор, напряглась и была готова к новой атаке. Сжала почти до хруста Раискины пальцы. Катюшкины руки и ноги были натренированы почти с колыбели. Отец с детства заставлял ви-сеть её на кольцах до изнеможения, по шведской стенке забираться без помощи ног до самой верхней перекладине и так же опускаться вниз. В ней, худенькой, городской девочке, была сила, натрениро-ванная спортом, сила уверенности в себе, сила и стойкость характера. Раискина же сила была от при-роды. Чувствуя на себе взгляды своих деревенских друзей, она собрала всю свою могучую силу и поня-ла, что раздавит сейчас эту малявку. Раискины болельщики кричали:
«Райка, задай этой городской пигалице!» Верочка, не обращая внимания на то, что была в роли бо-лельщицы в единственном числе, визжала, размахивая руками:
«Катька! Катька, не сдавайся, я здесь, с тобой. Нас двое и ещё наш папка с нами, слышишь?» Катя слы-шала слова поддержки своей сестры и, вобрав в себя энергию всех тех, кто её любит, как учил её отец, приготовилась к полному сокрушению своего противника. Неизвестно, чем бы всё это кончилось, если бы Катерина не почувствовала, как рука Раисина вдруг ослабла. Отчего так резко она сдалась? У неё ещё явно, были силы. Почему поединок она не довела до конца? В толпе Раискиных болельщиков про-неслось недовольное гудение:
«У – у –у..». Все жаждали продолжения этого захватывающего зрелища. То, что делалось за спиной Ка-терины, Катя не видела. Зато всё видела её противница. А видела Раиска то, что просто повергло её в шок – вместе с сестрой новенькой, в поддержку городской девчонки, стоял её закадычный друг Пашка. Он почему – то «болел» за приезжую. Вместе с Веруней он кричал:
«Катька! Катька!» Бойцовский дух Раиски сразу исчез. Чего, чего, а этого она никак не ожидала! Она была просто в негодовании. Как он смел быть сейчас не на её стороне? Катерина оглянулась. Рядом с Верочкой стоял худой, длинный мальчишка. У него были смешные, оттопыренные уши. Светлые воло-сы, словно лен, обрамляли его лицо. Голубые глаза напомнили Кате взгляд самого дорогого ей челове-ка — её отца. Не может быть! Так не бывает, чтобы было такое сходство между чужими людьми, живу-щими далеко друг от друга! У них дома есть фото, где её папа в таком же возрасте. Она никогда не за-будет взгляд голубых глаз своего отца. Встретившись взглядом, Катерина и мальчишка со смешными ушами смотрели друг на друга какое-то мгновение, но между ними, незаметно для окружающих уже успела пробежать какая-то искорка. У Катерины расслабилась рука, и выскользнула из вялой руки Ра-иски. Та по своему оценила взгляд новенькой на её друга.
-А этот и рад, стоит, раскапустился перед этой новенькой. Ну, погоди, получишь у меня!» Раиска ка-ким-то не видимым движением дала понять ребятне, что надо бы проучить этого предателя. И не успе-ла она моргнуть, как ребята свалили Пашку на землю. Так вот кто помешал им всем досмотреть поеди-нок. Пашка не ожидал такого поворота событий, быстро вскочил, посмотрел на свою ухмыляющуюся, стоявшую в стороне подружку. И понял — ждать от неё помощи сегодня не придется. Он только спро-сил, глядя на неё, тихо и как бы больше сам себе: « За что?» Раиска, посмотрев на него с упором, повер-нулась и убежала. Только и мелькнули её толстые, длинные косы. А дальше на Пашку снова навалились мальчишки, свалили на землю и давай его мутузить. У них, видимо давно назревала ревность к этому худосочному, тихому и забитому своей матерью Пашке. Курить он с ними в лес не ходил, по садам не лазал. Пригрелся у юбки Раискиной и её семьи. Ни разу ещё битым не был приятелями. Уже все не раз передрались, а этот ходит под защитой своей соседки. Попробуй, только тронь его, так этот «Илья Му-ромец» в юбке так накостыляет, мало не покажется. Теперь же пришел и их черёд. Сам «Илья Муро-мец» дал добро на драку с Пашкой. Ринулись сейчас мальчишки выместить свою ребячью обиду на безвинного Пашку и впервые Раиска за него не вступилась. Ему на помощь кинулась Катерина. Она крикнула: « Все на одного? Это здесь у вас такие законы?». И бросилась, ни о чем не думая, ничего больше не говоря, спасать незнакомого синеокого мальчишку. Она собрала всю свою силу и стала от-таскивать от него то одного сорванца, то другого. Катерине тут же досталась оплеуха и удар кулаком в глаз. Но теперь не выдержал и сам Павел. Всегда спокойный, не драчливый, он стал яростно отшвыри-вать от себя нападавших на него и на приезжую девчонку. Верочка тоже не осталась в стороне – подня-ла какую-то палку, подлетела к куче дерущихся, размахнулась и, закрыв глаза, опустила палку на кого бог пошлет:
-Ах, так? На мою Катьку!» Один, не слабо получив по хребту, выполз из этой дерущейся кучи, держась за спину. Постепенно куча редела, потасовка продолжалась до тех пор, пока не осталось дерущихся все-го двое. Пашка, в разорванной майке и фингалом под глазом зло размахивал руками и если его не знать, можно было подумать, что он дерется часто, давно и беспощадно. Это и отметила для себя Катерина:
-Просто какой — то драчун этот парень. Дерется, сдаваться не собирается, хотя видно, что и сил то уже нет. и не хочет сдаваться. Но вот стоит, запыхавшись напротив рыжего, ждёт очередного удара». Павел дрался один на один с рыжим Петькой. Вот уж кто любил подраться у них в деревне в дело и без дела! Этот Петька так и ходил по деревне, цепляясь то к одному, то к другому, пока не напрашивался на дра-ку. Теперь, в этом поединке с Пашкой, решил наконец-то с ним разобраться. Почти каждый мальчишка носил синяк под глазом от этого рыжего Петьки. Один Пашка оставался без его отметины. Петька был почти всегда злой. Всегда был чем-то недовольный. Отец его пил, лез на мать драться. Особенно доста-валось ему, Петьке. Почему-то отец считал виновным именно его в своих неудачах. Петька убегал из дома. Он бродил по окрестностям деревни, жил у своей бабушки, отцовой матери, но на отца ей не жа-ловался. С работы Петькиного отца давно выгнали за пьянку. Последняя его работа была на ферме. Он был электриком, и совсем даже не плохим. Но и там он долго не задержался. Терпели, терпели его до-ярки, да и лопнуло их терпение. Уснет, бывало, где-нибудь с похмелья за коровником в бурьяне, а в это время аппараты доильные из строя выходят. Ищут, зовут Федора – нет нигде. Проспится тот и к концу смены выползает из кустов, ещё и на баб кидается, мол, специально сломали аппараты, чтобы не рабо-тать, что бы ему, Федору, работа была. Ну и не стерпели доярки, выгнали его из бригады. И шатается теперь Петькин отец без работы. То на пасеку зайдёт, медовухи выпить, то в сад колхозный или на бахчу заглянет и там чем ни будь поживится. Но мало кто его жалел. В основном гнали от себя Федора. Он всегда жаловался всем на свою судьбу, а Петька стыдился отца. Потом постепенно стал задиристым хулиганом. Сейчас Петька стоял перед Павлом, тяжело дышал и злые его бесцветные глаза говорили о том, что бой ещё не окончен. У мальчишки проснулась вдруг злобная месть, которую он в себе таил на отца. Не давал выйти на волю. Теперь же она рвалась наружу, и Петька решил её не останавливать. Сейчас он её всю до капельки выпустит. Попал под этот выплеск мести именно Пашка. Ему не привы-кать к превратностям своей жизни. Он уже от неё ничего хорошего не ждет, значит так судьбе угодно. Зато из Петькиной души выйдет вся злость на своего отца, которого ото всюду гонят, гонят от беспро-будного пьянства. Улетучатся печальные мысли о его матери, которая ходит битая и униженная, а он, сын, не может ей помочь. И угнетало это Петьку пуще всего. Сейчас он будет биться за беспутных сво-их родителей, которые его родили, а ума не могут дать. Ни ему, Петьки, не его младшей сестренке. У Петьки ходили желваки. Кулаки налились новой силой, и готов он был сейчас все это свое кипение об-рушить на бестолкового мямлю Пашку. Тот, с фингалом, распухшей губой и порванной майке, под-стегнутый тем, что его излупили ни за что, тоже рвался в бой. У того тоже были свои обиды на всю свою жизнь. Раиска, его закадычная подруга убежала не вовремя, оставила одного биться с этим рыжим петухом. Новенькая – и та вступилась за незнакомого мальчишку, а Раиска знала, что Пашка никогда не дрался и наверняка будет ребятами повержен. Знала это хорошо, но всё равно оставила его один на один с толпой ребят. Ну, ничего! Это даже к лучшему. Надо же когда – нибудь начинать становиться мужчиной. Все пацаны уже передрались кроме него – Пашки. А тут ещё девчонка новенькая за него вступилась, как будто он какой ни будь слюнтяй. У Павла впервые закипела злость. Вспомнил вдруг бросившего их отца и так врезал рыжему Петьке по уху, что тот не ожидая такой прыти от тихони, свалился на землю. Мотая головой от боли, тут же вскочил и все деревенские пацаны стали свидетеля-ми настоящего боя. Бились два мальчишки, озлобленные на своё не очень счастливое детство, вымещая, эту обиду друг на друга. Надо же, как то от этого чувства избавляться, и они нашли выход. Дрались долго, поднимая сухую пыль вокруг себя и не обращая внимания на разорванные майки. Сдаваться ни-кто не хотел. Наконец – то оба дерущихся выдохлись. Рухнули на землю, раскинув руки. Раиска стояла поодаль, наблюдая за происходящим. Бросив взгляд на Пашку, произнесла сама себе вслух:
«Молодец. Без меня справился. А раны тебе пусть городская зализывает» Она перевела жгучий взгляд на Катерину и, круто развернувшись, побежала к своему дому. Команда болельщиков кричала:
«Молодец, Пашка! Не сдрейфил!» Катерина, дождалась, когда драчуны пришли в себя, подбежала к Пашке:
«Ну как ты?». Павел открыл свой один глаз, второй уже совсем заплыл, внимательно разглядывая дев-чонку, улыбнулся:
« У тебя фингал не меньше , я сейчас на седьмом небе от счастья». Он встал, протянул лежащему Петьке руку:
. Ну, что мир? Рыжий Петька, которому здорово досталось от Пашки, сказал:
«Ну ты и медведь! Силу в себе таил». И протянув ему свою руку, встал. Сегодня они были оба победи-телями. Душа у Петьки была свободной и чистой. Захотелось домой. Надо бы рубашку постирать и пришить пуговицы. Все это Петька делал сам, у матери своих хлопот хватало:
«Пойду мыться». Он улыбнулся сквозь запеченную нижнюю губу, продолжил:
– Вечером встретимся все у клуба» Потом с уважением посмотрел на Павла, произнес:
« Теперь тебя Раиска оценит. Да и мы все тоже». На Катерину Петька посмотрел, как-то по особому:
«А ты тоже в клуб приходи, ты теперь наша. Вон и отметина под глазом.» Он дружески улыбнулся но-венькой, добавил:
«Смелая. Уважаю таких». И как воинственный петух после боя, в разорванной рубашке и распухшей губой, Петька отправился домой. Дома подвыпивший отец ругался на мать. И увидев сына, тут же пе-ревел свое внимание на него. Не успел Федор приблизиться к нему со своими пьяными нравоучениями, как Петька, что было сил, заорал:
– «Не смей на меня кричать, не смей на мамку кричать! Или ты живешь с нами и идешь на работу, бросая при этом пить, либо мы уходим с мамкой к бабушке. Понял! Не позорь больше ни мать, ни меня с сестрой. Иначе я за себя не ручаюсь!» Петька разбушевался так, что остановить его было уже не воз-можно:
«Собирайся мам, пойдем к бабе Тони. Уж лучше будем ей помогать и с ней жить, чем каждый день тре-пать с ним нервы. Пусть остается один и живёт тут, как хочет. Без тебя пропадёт, да только это уже не наша забота. Пьяница и разгильдяй – он позор нашей семьи. Или я сам убегу из дома. Убегу уже навсе-гда!». Петькина мать не узнавала сына. Она испуганно смотрела на мужа, который вмиг отрезвел от Петькиного крика и сам недоумённо глядел во все глаза на сына. Высказав наболевшее, Петька пошёл к бочке с водой и сунул голову в тёплую от солнца воду. Нащупав хозяйственное мыло, всегда лежав-шее у бочки на кирпичике, стал намыливать голову, шею, грудь. Наплескавшись от души смахнув ру-ками с лица воду, открыл глаза и оторопел – перед ним с протянутым полотенцем стоял…отец:
— «Вытрись, сынок. Губу сейчас мамка настойкой прижжёт и к утру всё заживёт. Я эту настойку сегодня и принял. Гадость необыкновенная. Мало – то и принял, а такая ж она поганая, что хорошего человека довела до безрассудства. Вот только сейчас стало лучше. Я теперь на эту гадость смотреть не могу. И даже на любое спиртное обозлился. Сегодня отлежусь, а завтра пойду к председателю. Думаю, что ка-кую нибудь работу найдёт для меня» Фёдор торопился быстро и обстоятельно донести до сына инфор-мацию о том, что и не виноват он вовсе, а просто подвела его неизвестная ему настойка, которую он просто хотел попробовать. На самом же деле Петькин отец пуще всего на свете боялся одного – остать-ся одному в пустом доме. Жену свою и детей он любил, да за последние годы беспробудного пьянства всё больше и больше понимал, что скоро может остаться один. Лопнет терпение жены – заберёт она де-тей и уйдёт от него. И это было для Фёдора хуже смерти. Страдал от этого, но пить уже не мог бросить. Сейчас Петькины громкие слова вмиг отрезвили Фёдора, отозвались эхом в душе и заставили опом-ниться вдруг. Петька так долго и удивлённо смотрел на отца, что полотенце ему не понадобилось – высох за это время. Посмотрев на отца с неким пренебрежением, он вздохнул и прошёл мимо него в дом. На поле сражения остались Павел, Катерина и Верочка. Пашка, глядя на Катерину, сказал:
Надо бы тебе примочки на глаз и на ухо, вон как разбарабанило!». Павел тоже красовался синяком и заплывшимся глазом. Веруня внимательно смотрела на двух потерпевших, выразительно произнесла- Шикарные фингалы!» Все трое рассмеялись и побежали на пасеку, где работал Пашкин дядя, родной брат матери. Пашка пообещал, что дядя Юра вмиг их вылечит. У него на пасеке разные настойки и примочки имеются. Дядя Юра увидев двух побитых, воскликнул:
« С крещением вас, дорогой племянничек и милая барышня. Поздравляю тебя Пашка с первым синя-ком, наконец-то ты становишься у нас полноценным мужиком». Он тут же сделал примочки на разу-крашенные лица ребят, уложил их рядышком на тахту на двадцать минут, а сам ушел с Верунькой в сад, показать ей пчелиные домики. Лёжа на тахте в пасечном домике, держа на глазах салфетки с отваром из трав, новенькая и Пашка знакомились поближе. Катерина рассказывала о своей жизни на Урале. О сво-ей мечте – обойти самые красивые места на земле. Что бы был костер, была палатка и журчанье чистой горной речки. Она рассказывала парнишке о Байкале, обещала показать про чудесный Забайкальский край в книжке, которую привезла с собой.
«Ты знаешь, что такое багульник?» Спросила девочка. Пашка, конечно же, не знал и Катерина обещала показать это растение с фиолетовыми цветочками в той же в своей книжке. Павел рассказывал о своей жизни в деревне, пропуская все невзгоды. Про плохое не хотел говорить — что было, то ушло. Они бол-тали обо всем на свете. Смеялись, глядя друг на друга своими подбитыми глазами. Пашка сказал:
«Теперь у нас с тобой одна пара глаз на двоих». Катерина добавила;
«Хорошо, что хоть одного цвета». — и они снова рассмеялись. Казалось, что эти двое были знакомы друг с другом давно. Легко и непринуждённо общались, даже поведали друг другу о своих планах на буду-щее. Катерина в ярких красках рассказывала о чудесной природе на Урале, о том, что мечтает обойти весь свет с рюкзаком за плечами и хорошими надёжными друзьями. Увлечённо говорила о том, что Россия огромная страна. Удивительно красивая и необъятная. И столько ещё непроторенных троп на ней! «Я обязательно, когда вырасту, уйду в путешествие по тем самым нехоженым тропам и может быть, открою для себя и всех новые прекрасные места. Новые залежи ископаемых, которые будут по-лезны для нашей страны. Но для начала, нужно выучиться на геолога, как мой папа». Катерина в этот момент пристально посмотрела одним глазом на Пашку, произнесла:
«Ты удивительно похож на него. Я сначала даже опешила. Ты увидишь его фотографию и сам в этом убедишься». Пашка слушал с большим интересом городскую девчонку и восхищался её начитанности, восхищался её смелости и её интересной мечте. Про себя подумал:
«Интересно, смог бы я быть для неё тем самым хорошим и надёжным другом, которого она взяла бы с собой в поход?». Тихо и безнадёжно сказал:
«Я заранее завидую тому, кто будет с тобой рядом в твоих походах, да и в твоей жизни. И очень жалею о том, что это буду не я». Катя приподнялась с топчана, хотела что – то ответить Павлу, но в этот мо-мент на пороге она заметила Раиску. Ребята, как по команде вскочили, и уставились подбитыми глаза-ми на неё. Вот как! Он уже успел подружиться с этой новенькой! И где?! Лёжа на топчане! Раиска бы-ла злая на Павла, но ещё больше на неё, Катерину. Какая наглость! Успела прицепиться к деревенскому мальчишке, не зная о том, что он с самого раннего детства, её друг. А он, этот друг, развалился с ней на этом топчане и рад радёшенек! Хохочет с ней на всю пасеку! Раискина злость переходила в ярость. Хо-телось накостылять им обоим, просто так, что – бы не задавались. Она стреляла своим чёрными, свер-кающими от негодования, глазами, то на одного, то на другого и немного отдышавшись, всё же поин-тересовалась:
«Что с глазами – то?» Пашка и Катерина убрали руки от глаз и посмотрели ими на Раиску. Когда же она увидела их побитые смешные лица, их подбитые глаза, замешкалась в нерешительности, а через минуту хохотала вместе с ними заразительно и от души. Раискина ревность исчезла так же быстро, как и появилась. С её стороны тоже нехорошо получилось – пришла эта приезжая к ней знакомиться, а она встретила её боем. Вот так познакомились! Сама смелая и решительная, Раиска отметила в новенькой городской девчонке такие же качества. И сейчас, на пасеке, они тут же помирились. Да и Пашка сего-дня был просто героем, впервые принял бой, как самый настоящий мужчина. Ей захотелось их уте-шить:
«Да. Досталось обоим. Но ничего, заживёт. Дядя Юра и не такие синяки подлечивал». Обратившись к Катерине, сказала:
«А с такой девчонкой, как ты, я готова дружить всю жизнь». С этими словами Раиска подошла к Кате, протянула ей руку и теперь пожатия девчонок были крепкими и дружелюбными, как подобает настоя-щим друзьям. Баба Оля, увидев Катерину с подбитым глазом, в разорванном платье, охнула и села на сундук:
«Да что же это такое!» Катерина, не дав бабушке опомниться, стала ей объяснять, что она сама учила её делать добрые дела. Вот она и заступилась за мальчишку. В драке досталось и ей. Ничего страшного в этом нет. Все они помирились, и сегодня вся деревенская ребятня пригласила её в клуб». Верочка под-твердила:
«Да, Катьку нашу в клуб звали, потому, что она дралась с мальчишками. Своей назвали. Я тоже помо-гала Катьке – как дала одному по спине, тот и выполз из кучи».
«Из какой кучи?» Баба Оля испуганно смотрела на внучек:
«Что мне с вами делать? Вы сведёте меня с ума. Месяца не прошло, а вы успели уже столько всего натворить!» Она взяла у Верочки банку с мёдом, который передал дядя Юра, вздохнула, умоляюще по-смотрела на девчонок и взяла с них последнее слово, что больше не будут её огорчать. Протопив наско-ро баньку, Ольга Петровна лично сама отмывала их по очереди в этой бане, отчаянно натирая мочалкой шеи, ноги, спины и руки. А вечером, как не хотела баба Оля, как не сопротивлялась, девчонки выпро-сили у неё разрешение и стали собираться в клуб.
«Да как же можно идти в клуб с таким побитым лицом, Катерина? Что подумают люди?»
«Ничего, ба, там все такие будут» — поспешила заверить бабушку Веруня. У клуба сестёр ожидала ком-пания деревенских мальчишек и девчонок. Они встретили их как старых знакомых. Особенно старался Петька. Он говорил громче всех, доводя до сведения каждого, что именно она, Катя сегодня доказала, что она настоящая девчонка. Она вступилась за незнакомого ей мальчишку и подбитый её глаз доказа-тельство тому, что она смелая, а значит, вполне заслуживает их дружбу. Все деревенские закричали: «Ура!» Они были согласны, тем более, что это слышали от самого рыжего Петьки. Он знает толк в си-ле. Сейчас Петьку никто не узнавал – одет был, как с иголочки. Даже опухшая губа не мешала ему кра-савцем. Тельняшка, бескозырка на боку и начищенные до блеска чёрные старые его туфли были сигна-лом того, что приготовился он как на первое свидание. И кто был этому виной, всем было очевидно – приезжая с Урала. Только сама Катерина не догадывалась, откуда ей было знать, что этот рыжий впер-вые принарядился? Может всегда так ходит. Катерина посматривала в сторону Павла, ей хотелось ещё и ещё смотреть в его глаза, на его образ, который так схож с образом её отца! Из клуба доносилась му-зыка грампластинки. Парни и девушки кружили в вальсе, а младшее поколение толпилось у клуба, им танцы были не интересны. Куда интереснее наведаться в чей – нибудь огород или сад, а потом угощать ворованными яблоками или грушами своих деревенских подруг. Собравшись в круг, весь этот «мел-кий» народец обсуждал план сегодняшнего вечернего досуга. Пока их старшие братья и сёстры заняты танцульками, они тоже без дела сидеть не собираются. Для начала решили уйти на школьный двор, там им никто не помешает разработать стратегический план ночного разбоя в сады и огороды. Среди всей этой ребятни находились и Катерина с сестрой. Слушая и вникая во все дела деревенской детворы, в их разговор они не вмешивались, а просто думали про себя, что ни на какие авантюры соглашаться не станут. Они дали бабушке слово, что огорчать её больше не станут. Верочка только произнесла:
«Катька, не забудь, что нам нельзя. Бабушка больше не отпустит нас на улицу». Она оглядела толпу де-ревенских ребят, добавила:
Мы с Катькой ни в какие сады и огороды не полезем и есть ворованное не станем, это нехорошо. Мы уже воровали, нам от этого досталось и вовсе не понравилось. Пошли, Катька, домой, пока ещё куда – нибудь не вляпались».
«Да, мы, пожалуй, пойдём, вы уж тут без нас, ничего героического в том нет, если обобрать одинокую старушку. Ты права, Веруня, ничего интересного нас сегодня уже не ожидает». Катерина с сестрой со-брались уходить.
«Постойте!». Сёстры остановились, обе повернули головы назад, увидели рыжего Петьку, который то-ропился к ним.
«Не уходите, я придумал одну вещь, в которой вы смогли бы принять участие». Многим пришло на ум, может Петька надумал помочь одиноким старичкам? Может бабе Зине траву прополоть в огороде? Она одна живёт, помочь некому. Но Пётр торопливо начал:
«Не полезем мы больше в чужие сады. У меня предложение будет другое». Все насторожились; что ещё придумал их драчун Петька?
«У моей бабушки скоро день рождение. Сами знаете, что её будут поздравлять учителя, наш председа-тель. Приедет, наверное, как всегда лётчик с Хабаровска, бывший бабушкин ученик. Может, нам под-готовить для такого случая концерт?» Воцарилась тишина. Чего – чего, а такого от рыжего забияки ни-кто не ожидал. Молчание нарушила Катерина:
«Это совсем другое дело. Я, например, смогу подготовить акробатический номер с кем – нибудь. Мо-жет быть с Раей, если она не против». Раиске понравилось предложение рыжего Петьки и она ответила:
«Я с удовольствием стану готовить номер с Катериной». Что тут началось! Каждый стал вспоминать свой талант, на что же он способен? Шум и гвалт стих не скоро, делили роли. Постепенно стали расхо-диться парами – кто с кем репетирует. Сегодня Петьку не узнавал никто. Да он и сам себя не узнавал. Какое – то новое чувство в нём проснулось. У него был какой – то полёт в душе. Сегодня отец посмот-рел на него другими глазами. Петька почувствовал, как испугался его отец, что может потерять сына, семью. Обещал бросить пить. А для Петьки это было очень важно. Сегодня он порадовался за Пашку. Раньше он его не уважал – думал, что Пашка мямля и слабак. Но сегодня он доказал обратное. Сегодня Петька познакомился с городской девчонкой. Смелая и, наверное, много знает. Своим приездом эта но-венькая внесла хоть какое – то разнообразие в их деревенскую жизнь. И сестрёнка у неё шустрая и за-бавная. Петька улыбнулся, вспоминая, как Веруня пыталась всеми своими силёнками помочь своей сестре в драке с деревенской ребятнёй. И за весь этот добрый, хороший день Петьке хотелось сделать что – то хорошее. Сейчас он шёл потихоньку за приезжими девчонками. Плёлся за ними, сам не зная, зачем. Другие они какие – то, не такие, как их деревенские. Смешные и отчаянные. Уже у самого пали-садника Ольги Петровны Петька вдогонку им произнёс:
«Вы классные девчонки, приезжайте к нам всегда, а драться я больше не буду. Прости, Катя, это я тебе синяк поставил, не знал ещё, что ты не такая, как все». Он развернулся и растворился в темноте. Сёстры остановились, оглянулись в темноту и никого не заметив, поторопились к своей бабушке. И с этой ми-нуты деревня словно вымерла. На улицах деревни ни одного мальчишки, ни одной девчонки. Каждый готовил свой номер. Готовил на совесть, потому, что Петькой были сказаны угрожающие слова. По-обещал накостылять от души тому, кто плохо подготовится. И каждый из них знал – Петька своих слов на ветер не бросает, обязательно накостыляет, если сказал. Концерт готовился в секрете от взрослых. А взрослые не могли понять, куда подевалась ребятня? Пыльные деревенские улочки опустели, нет ни драк и даже стадион пуст – не гоняют пацаны футбол. Что – то здесь не так! Генеральную репетицию решили провести у Раиски. Дом у неё большой, мать с отцом на работе, никто не помешает. О концер-те из взрослых знала только пионервожатая Оксана, да Петькин отец, который, как оказалось, здорово играет на гармошке. Свой номер с отцом, Петька держал в секрете даже от всех выступающих. В остальном Оксане номера все понравились, и она осталась довольна. Теперь её задачей было добиться разрешения выступления в клубе. Наступил день рождения Петькиной бабушки. Лётчик с севера, её ученик прилетел, как всегда, в этот день. Чествовали Ирину Сергеевну в школьной столовой; её по-здравляли, дарили подарки. Председатель совхоза преподнёс самовар и красивый чайный сервиз. Петь-киной бабушке говорили много добрых, тёплых слов, а потом слово попросила Оксана. Она объявила, что в честь именинницы школьники подготовили своими силами концерт и будет он проходить в клу-бе. Взрослые удивились такому приятному сюрпризу, особенно Петькина бабушка. Все, кто находился в школе, дружно переместились в клуб, где сцена была украшена шарами и плакатами с поздравления-ми. Удивлению взрослых не было конца – вот почему не было видно ребят, как обычно болтающих на каникулах без дела. Все собравшиеся стали хлопать, с нетерпением ожидая открытия занавеса. После слов Оксаны, которая была ведущей концерта, первым на сцену вышел Пашка. Он хоть и тихо, но так выразительно прочитал стих про учителя, что все обернулись на Пашкину мать, которая даже просле-зилась. Павлу хлопали долго. Потом выступали Катерина с Раиской, они тоже удивили всех своей сме-лостью в акробатическом номере. Концерт завершал Петька и его отец. За кулисами они так волнова-лись, что их волнение передалось всем участникам концерта, тем более, что номер никто из них не ви-дел. На сцену вышел Фёдор, сын учительницы, тот самый сын, что последнее время никакой радости своей матери не доставлял, как впрочем, и другим жителям деревни. По рядам пробежал шепоток:
«Его мать уважаемая женщина, заслуженная учительница, а сын последнее время просто позорит её. Когда ума наберётся?» Фёдор сел на стул, начал неуверенное вступление к матросскому танцу. Пере-шёптывания прекратились – Федина гармошка всё уверенней и уверенней делала переборы. Русский народ любил её переливы и постепенно чарующие её звуки заполнили весь клуб и сердца присутству-ющих. Когда Фёдор поймал волну взаимопонимания с односельчанами, он дал знак сыну за кулисы для выхода. Они так договорились дома; знал Фёдор свой порок, знал отношение к себе окружающих. Те-перь он решил своей гармошкой растопить лёд своих земляков, а дома обещал сыну стать наконец – то нормальным человеком, как и раньше. Он дал слово, что больше не придётся краснеть за него сыну и матери. И исправиться он решил именно в день рождения своей матери, сегодня, сейчас, на этой сцене, а сын ему в этом поможет. Петька выходил из – за кулис в танце, словно всю жизнь участвовал в ан-самбле песни и пляски имени Моисеева. Он лихо отплясывал «Яблочко», совсем никого не стесняясь. Ему было сегодня для кого танцевать; в зале любовалась им его бабушка, играл и волновался его отец, можно сказать, впервые, за последнее время, все видели сына старой учительницы в трезвом виде. А самым главным для Петьки было то, что за кулисами сейчас находится она, городская девчонка и так хочется ей понравиться! Ему так шла эта морская форма! И Петька этот факт очень даже понимал. Своим танцем под гармошку отца он затмил все остальные номера. Петьке и его отцу аплодировали стоя, кричали «браво!», как настоящим артистам и не хотели расходиться. После концерта Ирина Сер-геевна радушно пригласила всех артистов к себе в гости на чай. Лётчик нёс самовар, Фёдор свою гар-мошку и новый чайный сервиз, подаренный имениннице. Следом шла толпа ребят, обсуждая концерт. Лётчик хвалил ребят и утверждал, что такого концерта он давно уже не видел, разве что по телевизору. Петька ловил взгляд новенькой. Он так для неё старался, но признаваться в этом он не будет. Катерина же взгляд свой бросала на Пашку. Петька этот взгляд замечал — чего она в нём нашла? Худой, длинный, да ещё и лопоухий. Эти девчонки такие непредсказуемые! Петька вздохнул и тут же про себя решил, что обязательно добьётся дружбы с городской девочкой. Он постарается совершить такое, что она обра-тит внимание именно на него, Петьку. Пока закипала вода в новом самоваре, ребята пошли путеше-ствовать по комнатам учительницы. Много старинных предметов было у неё. Одних китайских стату-эток было такое множество, что все они на комоде не умещались и стояли буквально где придётся. На комоде, у окна в кувшине Катерина заметила знакомые серые веточки с нежными зелёными листиками. Это был багульник. Он уже отцвёл, но Катерина его узнала. Она сначала даже не поверила своим гла-зам, откуда здесь эти цветы? Оказалось, что их привёз лётчик. Ирине Сергеевне так захотелось увидеть их на своё день рождение, и её ученик исполнил желание старой учительницы. Катерина, глядя на этот букет, вспомнила Урал, маму, отца. Немного помолчав, произнесла:
«У нас это растение тоже растёт. Это багульник. В этом его названии заключено много; это и терпение и мудрость. Сила духа, здоровье и многое другое». Она наклонилась над серыми невзрачными веточка-ми, потерла один листочек, который тут же отозвался терпким своим запахом, закрыла глаза, глубоко вдохнула этот ни с чем не сравнимый запах, потом встретилась взглядом с Павлом, произнесла:
«Это тот самый багульник, который я обещала тебе показать. Вот он, понюхай его и на всю жизнь за-помнишь его запах. Вместе с его запахом можно наполнить себя всеми теми качествами, которые я пе-речислила до этого». Все с интересом слушали и смотрели на Катерину. Лётчик улыбнулся:
«А ты всё правильно сказала. Народам севера нравится это растение. Ты, оказывается, тоже здесь в гос-тях? Я очень рад, что так трепетно рассказала ребятам о багульнике». Подошла Петькина бабушка. Она тоже понюхала северный букет, произнесла:
«У меня в палисаднике много роз, но почему меня тянет к этому растению всё больше и больше, не нахожу ответа. Удивительно, но если срезать веточки багульника зимой и поставить в кувшин с водой, то он непременно вскорости, расцветёт, радуя всех своими нежными сиреневыми цветочками. Пой-демте чай пить с конфетами». За учительницей, с криками «ура» бросились все, кто находился в комна-те. У букета багульника остались Катерина и Петька с Павлом. Мальчишки как – то напряжённо смот-рели друг на друга. Было ясно, что каждый из них хотел остаться наедине с приезжей. Выручила их Ка-терина:
«Совсем недавно вы оба стали победителями. Тот поединок дался вам не просто, но зато вы стали дру-зьями. Завоёванную дружбу в нелёгком поединке вы можете в один миг разрушить. А вот вернётся ли она к вам потом? Дороже дружбы ничего на свете нет. Это очень ценная вещь, которой нужно доро-жить. Так говорил мой папа». Оба тут же перевели удивлённые взгляды на городскую девчонку, как ни крути, она права. Сегодня праздник у всех и у них, Петьки и Павла тоже. Силы в бою у них были равные, и выступили сегодня они оба здорово. Не стоит вот так, запросто, перечёркивать поток счаст-ливых событий, свалившихся на них. Молодец, Катерина. Смогла найти нужные слова для мальчишек и оба ещё раз убедились в том, что в головы девчонок тоже приходят умные мысли. Петька и Павел, пожав плечами, пошли следом за всеми, что – бы присоединиться к столу, за которым радостно хлопо-тала Петькина бабушка, угощая гостей чаем со сладостями. Ирина Сергеевна долго благодарила маль-чишек и девчонок за концерт, говорила тёплые слова своему сыну Фёдору, который так сегодня её порадовал, вспоминала с лётчиком весь их класс. Ребята, уплетая конфеты за обе щёки, с удивлением слушали и удивлялись; как это старая учительница всё помнит? Вечером гармошка Фёдора разливалась своими переборами по всей деревне. Сын учительницы сидел на крылечке дома своей матери и играл для неё её любимые песни. Деревня облегчённо вздохнула; Наконец –то Фёдор принимает, ранее поте-рянный свой облик. Вопрос только один – надолго ли? Так или иначе, но предложил ему председатель стать зав. клубом, так как эта должность сейчас была вакантной. Поверил ему ещё раз председатель и добавил ещё половину ставки на его гармошку, которая должна была играть по вечерам в клубе. И, как — бы не сглазить, дела в клубе пошли, как и во всех сельских клубах. А Фёдора с той поры было просто не узнать. Нашёл, наконец – то он себе дело по душе. Он организовал художественную самодеятель-ность, выезжал со своим коллективом в другие сёла, занимал призовые места и радовал своих одно-сельчан. Лето пролетело быстро. Последний месяц с девочками жила и Маша. У неё был отпуск и про-вести его она решила в деревне, как и обещала своей маме. Ольга Петровна на внучек своих не жалова-лась. Что и было плохое, так это было вначале и нечего про то вспоминать. А в конце лета Катерину и Верочку провожала почти вся деревенская ребятня. Пашка протянул ей свою руку. Задерживая в ней руку Кати, тихо сказал: «Я буду тебя ждать. Приезжай». Пашка долго не отпускал руку девочки. Сто-явшая здесь же, Раиска, не выдержала, оттолкнула от неё своего друга. Пряча от всех свою ревность к городской девчонке, громко произнесла:
«Ну что, подруга, давай прощаться. Не забывай нас там, на своём Урале. А мы, в свою очередь тоже вас не забудем, есть, что вспомнить». Раиска подошла к Павлу, положила ему руку на плечо, давая понять Катерине, что он полностью подчинён ей, Раиске. Повозка, которую любезно предоставил отъезжаю-щим председатель, направилась к трассе. Проводить дочь и внучек Ольга Петровна решила до самого города. Привыкла к девчонкам за лето так, что сейчас слёзно умоляла их на следующее лето непремен-но приехать. И они приехали.
Не успели две сестры с Урала появиться в «Звонких Ключах», как по деревне понеслось;
«Приехали внучата к Петровне. Теперь так и жди – обязательно что – нибудь натворят». Ольга Петров-на все эти разговоры слышала и, посмеиваясь, говорила:
«Да не такие они у меня, не такие! Подумаешь, в прошлом году всех ребятишек в поход за деревню увели на целый день! Что ж в том плохого? Зато детишкам, какая радость была! Костёр жгли, рыбу ло-вили, картошку пекли, всю зиму вспоминали. Нам, взрослым некогда с ними заниматься. А моя Кате-рина вмиг организовала тот поход. Все вернулись целыми и невредимыми. Хоть бы спасибо ей сказа-ли. Весёлые мои девчонки. Весёлые и добрые. Конечно большие фантазёрки, но это для того, что — бы жизнь не казалась такой серой и скучной». Ольга Петровна хлопотала у плиты – вновь, как и обещали, приехали её девчонки. И снова нужно их побаловать — блинчики со сметаной напечь. Катя с Верочкой в свою очередь собирались порадовать бабушку. Они доставали из своих сумок подарки для неё. Не за-были гостинец и для Егора Степановича, привезли ему кедровых шишек и литровую банку мочёной брусники. Баба Оля, переворачивая очередной блинчик, вздохнула, произнесла:
«Не нравится мне всё же он. Тёмная личность этот Егор Степанович. В этом году забор свой ещё выше сделал. Собаку сторожевую приобрёл. И от кого он всё прячется? Думается мне, что это он укрепляет своё подворье от ребятишек. Помнит ваш прошлогодний налёт на клубнику. Думаю, что очень хорошо помнит. Подумаешь — сорвали несколько ягод дети, так что ж теперь, закрыться от всего мира? Может, оттого такой нелюдимый, что детей не имеет? Живут со своей бабкой, как отшельники. Всё на рынок везут. Куда им деньги, для кого? Не понимаю таких людей. Гостинец, конечно, ему передадим, как ни- как, а тогда он принёс вам клубнику. Не мешало бы таким людям, как чета Проничкиных, почаще об-щаться с детишками, это помогло бы им стать чуточку добрее. И мир им не казался бы таким сумрач-ным». Катерина с Верочкой уже этим же днём встретились со своими деревенскими друзьями. Все вме-сте они, собравшись на школьном дворе, обсуждали дальнейшие планы. У Ольги Петровны планы бы-ли свои. У неё уже трое суток мокнет глина для обмазки сарая. Приезд внучек отодвинул на некоторое время эту работу. Сегодня утром она была готова к решению этой задачи. Приготовив девочкам зав-трак, она приступила к работе. Очередная порция глины летела в дырку сарая. Эта работа угнетала по-жилую женщину. Работы она не боялась, если та была в дело. Но эти сараюшки и курятник уже просто рассыпаются. Мажет она их, мажет, а после сильного дождя всё смывается, а вместе с этим и её труд.
«Тьфу, ты! На, тебе!». Она, разминая следующую порцию, с силой своего раздражения бросала ком глины, замешанный вместе с соломой, в трещину сарая. Размахнувшись в очередной раз, рука её засты-ла, а неотправленная по назначению глина, тут же соскользнула по всей руке Ольге Петровны и шлёп-нулась на землю. Вот тебе на! Сам Егор Степанович пожаловал. Идёт, руками машет, издалека видно, что чем – то недоволен:
«Петровна! Я, конечно, тебя уважаю, но терпению моему приходит конец. Твои девчонки приехали и снова началось!»
«Да что началось –то?»
«Клубникой снова поживились. На этот раз так, что у меня к тебе образовалось большое недовольство. И не говори, что это не они сделали. Никто до них ко мне за двухметровый забор не совал свой нос. За гостинцы, конечно, спасибо, но меры нужно принимать. Это просто разбой какой –то!» У Ольги Пет-ровны подкосились ноги.
«Ты уверен, Егор, что это сделали мои девчонки? Ведь только три дня прошло, как приехали. Я ничего такого не заметила. Ты бы сначала удостоверился в том, что это именно они залезли в твой палисадник. Сам ты веришь в то, что они смогли преодолеть твои границы?»
«За руку я их не поймал, но чувствует моя душа, что это сделали они. Воспользовались тем, что в город уехал. Удивительно другое, мою собаку в сети упаковали. Невозможно в это поверить! Без помощи мужика они не справились бы. Хочу сам их допытать, кто был у них в помощниках, у тебя это не полу-чится, слишком ты им веришь, доверчивая ты. Здесь нужно подходить дипломатично». Всё это время Ольга Петровна слушала Егора Степановича и не верила ему. Мальчишки этот налёт совершили. Не могли её девчонки полезть воровать клубнику. В прошлом году слово давали, что никогда больше не огорчат свою бабушку.
« Нет, Егор, ищи воришку в другом месте. Но если окажется, что это они, я больше такого не пережи-ву». Они оба отправились в дом Петровны. Девчонки, к большому сожалению их бабушки, сразу при-знались в содеянном. Утверждали, что сделали это одни. Долго смотрели на сестёр Ольга Петровна и её сосед. У обоих никак не укладывалось в голове, как могли они попасть за высоченный забор, при нали-чии во дворе огромного волкодава?
«Ну и ну! Вам что, жить надоело?» Удивлённо покачивая головой, ничего больше не говоря, Егор Сте-панович направился к выходу. У самой двери остановился, посмотрел на Ольгу Петровну, испуганно произнёс:
«В другой раз я за них не в ответе. Следи за ними, Петровна, следи в оба. Честно сказать, их уже не ис-править. Я тебе не завидую, принесут тебе они ещё немало хлопот. Нет у нас с женой детей и, слава Бо-гу! Я тебя предупредил». Потом снова остановился и недоверчиво переспросил:
«Петровна, может всё же не их эта работа? Не могли эти малявки загнать моего Буяна в сети. Я всё – же сомневаюсь в том, что это сделали они. Попытай их построже. Лично я с твоими непредсказуемыми внуками не знаю, как беседовать». С этими словами Егор Степанович поторопился покинуть дом со-седки. Баба Оля смотрела на двух сестёр, но думала о другом. У неё от своих мыслей вставали дыбом волосы. Она медленно встала, распрямилась, так же неторопливо вытерла высохшие от глины руки и, закрутив большое полотенце жгутом, начала стегать своих ненаглядных, любимых внучат этим поло-тенцем. Стегала, куда попадёт и на кого Бог пошлёт. Бегала за девчонками по всей комнате пытаясь выплеснуть на них весь свой испуг, перемешанный с яростью. Девчонки, не издавая никаких звуков, старались ускользнуть от хлёстких, сильных ударов скрученного полотенца и, вместе с тем смиренно ожидали окончания бабушкиной, вполне оправданной, агрессии. Устав бегать за девчонками, Ольга Петровна села на сундук, обессилено опустив руки. Слёз не было. Ком в горле от страха за них и по-зорную воровскую их наклонность не давали мыслям собраться в кучку. Всё перемешалось у неё в го-лове, но что – то нужно было говорить, что – то вкладывать в их неразумные головы, пока не натвори-ли ещё более масштабных дел.
«Скажите мне, пожалуйста, как вы смогли перемахнуть забор Егора Степановича? Я, честно говоря, не верю до сих пор в то, что сделали это именно вы. Может, по доброте душевной хотите чью – то вину на себя взять? Вы мне признайтесь, мне не будет так страшно. Верочка, ты мой ангелочек, я люблю тебя до последней своей клеточки. Признайся бабушке, не иди на поводу у своей сестры – хулиганки. Учись говорить правду. Ради всего святого, скажи мне, кого вы хотите выгородить? Я никому не скажу, но от этого мне хоть немного станет легче». Веруня подошла к Ольге Петровне, обняла её, вздохнула, как взрослая, произнесла с большим сожалением в голосе:
«Держись, бабушка, но это сделали мы. Вернее Катька наша. Она у нас такая смелая. Её бы могла съесть собака, но моя сестра оказалась хитрее сторожевого пса. Мы должны гордиться ею. Ни один че-ловек не смог бы обхитрить этого Буяна. Ну, скажи, Катька, что это так». Баба Оля так посмотрела на Катерину, что поняла – нужно рассказать бабушке о том, что подтолкнуло её на такой небезопасный неоправданный поступок.
«Вчера играли со всеми ребятами в мяч на стадионе. В это время Проничкины ехали на своей лошади в сторону города. На рынок ехали. Ребята даже играть перестали. Стоят, смотрят им вслед, негодуют, что всё на базар везут. Петька говорил, что однажды даже попросил их хоть немного угостить его клубни-кой. Так те ответили, что на чужое добро нечего рот разевать, пусть, мол, отец с матерью побольше ра-ботают, тогда и клубнику смогут купить своим детям. Петька обозвал их жадюгами, да и все ребята этих Проничкиных не любят. Я вот тоже думаю, неужели жалко было им угостить Петьку горсткой ягод? И на продажу осталось бы, и Петька не был бы на них так зол. Ольга Петровна так посмотрела на внучку, что Катерина быстро перестроилась на другую волну
«Я тоже не приветствую того, кто попрошайничает, того, кто зарится на чужое добро, но упрекать мальчишку, что его родители мало работают, это вовсе не тактично. И когда Петька с сожалением в голосе произнёс, что с каким бы аппетитом он сейчас съел бы клубнику, у меня вдруг вылетело:
«Я тебе обещаю, что клубники ты этой наешься. Когда я посмотрела вслед уехавшей телеге с четой Проничкиных, Петька посмотрел на меня с усмешкой:
«Ну, ты даёшь, Катька! Задумала сигануть к этим жадюгам во двор? Или клянчить у них ягоду? Если только купить, но заранее предупреждаю, что из – за принципа не стану есть ту клубнику за деньги. Ещё не хватало – своим деревенским продавать. Выбрось эту затею про клубнику. Не хочу я уже её. Не маленький. Нет, Катька, не суйся к этим Проничкиным в их огород». Я и сама уже с сожалением дума-ла о том, что пообещала это Петьке. Пообещала то, что так связано с риском. Но ночью этот Петька своей надменной усмешкой, стоял перед глазами. И я решила, что не стану отказываться от своих слов. Сама себе произнесла
«А вот и сунусь, и нарву вам всем клубники, а заодно и себя испытаю». На школьных спартакиадах Катерина была первой, лазала по деревьям лучше любого мальчишки и имела в голове кучу фантазий. А тут, какой-то забор и сторожевой пес! Теперь же ей вовсе не клубника была нужна, а своя самооцен-ка. Справится ли она? Ведь дала обещание. Не ударить бы перед ребятами в грязь лицом. Баба Оля слушала внучку и не хотела ей верить.
«Какое дело, этим мальчишкам, куда едут на своей телеге Проничкины? Их товар, им и продавать. Хо-рошо, Катерина, я допускаю, что за забор ты как – то попала. Но собака! Там же такой волкодав, что от одного только его вида можно испугаться!» Верочка поспешила бабушкины сомнения развеять:
«Так мы ту собаку перехитрили». Катерина поддержала сестру:
«Мой папа говорил; что прыгать в омут с головой – это удел глупых, а если правильно всё рассчитать и хорошо подумать, то можно выйти практически из любой ситуации».
-«Если бы твой отец узнал, что её любимая дочь становится воришкой, я догадываюсь, что бы он тебе сказал. А если верить твоим убеждениям, что он ещё тебя и видит, то пожалей его, Катерина, он навер-няка не находит себе места на небесах».
-«Нет, папа знает, что я никакая не воровка. Это просто проявление характера, смелости и не бросания своих слов на ветер. Может я и не подумала, прежде, чем сказать о том, что достану эту клубнику. Но я же обещала и поговорку «слово, не воробей – вылетит, не поймаешь» я хорошо знаю и стараюсь ей не изменять». Ольга Петровна выжидающе смотрела на Катерину. Та поторопилась продолжить свой рас-сказ:
«Мы с Веруней заметили, что собака Проничкиных очень любит конфеты. Когда мимо их забора идёшь, то так бросается, что ноги подкашиваются. А кинешь ей конфету, обо всём забывает. Пока она конфетой занимается, то не гавкает, в этот момент успеваешь пробежать вдоль этого забора. Мы уже сколько раз так делали с Верочкой». Баба Оля ужаснулась:
«Это ж сколько нужно было скормить собаке конфет, что бы ты всё успела сделать? Эта собака могла тебя порвать просто как тряпичную куклу! Вы с ума меня сведёте, Катерина!». Девчонки наперебой рассказывали бабушке о том, как они перехитрили сторожевого пса Проничкиных. План «клубника» созрел в голове Катерины почти сразу, как она необдуманно вдруг пообещала ребятам угостить их всех вкусной ягодой. Решила в долгий ящик дело не откладывать. В футбол уже не игралось. Она смотрела вслед уехавшим в город Проничкиным и обдумывала, с чего начать? Оставив ребят на поле, они с Ве-руней отправились к дому бабушке. Убедившись, что та занята ремонтом сарая, собрали в кладовке пу-стые бутылки из — под керосина, быстро их помыли в бочке и отправились с ними незаметно от бабуш-ки в магазин. Там эти бутылки сдали и, добавив немного денег из своих запасов, сёстры купили кило-грамм ирисок . По дороге съели по одной.
«Хорошие ириски, то, что надо – тянутся».
«Да. Вкусные. Нам теперь хватит дня на три». Но Катерина невозмутимым голосом ответила:
«Это не для нас».
«Не для нас? А для кого же тогда мы мыли бутылки?»
«Для собаки». Верочка остановилась. Ничего не понимая, прокручивала в уме слова сестры:
«А плохо ей не будет от такой радости?». Впервые она была не согласна со старшей сестрой, но встре-тившись с ней взглядом, поняла – что — то интересное ожидает их впереди, а поэтому нужно пока набраться терпения. Дома с ирисок сняли обёртки. Катерина собрала все конфеты в одну кучу и стала мять, делая из них один ком. Верочка смотрела на то, как ириски превращаются в руках у сестры в од-нородную массу и ничегошеньки не понимала. Спрашивать больше что либо у сестры она не хотела. Просто бездумно смотрела на сладкий, липкий клубок и глотала слюну. Объяснив сестрёнке её обязан-ности, Катерина направилась к дому Проничкиных. За забором собаку не было видно. Но было слыш-но, как пёс, фыркая от радости, что его спустили с поводка, бегал по двору, радовался свободе пере-движения. Службу свою он знал и был начеку перед каждым шорохом. В такие минуты, когда хозяева оставляли его одного, пёс чувствовал свою ответственность перед ними и их хозяйством. Он чувство-вал даже какую – то гордость за себя. Ему доверили этот двор и он, Буян, достойно исполнит свой долг. Сейчас, погоняв наглую бабочку, насторожился, поднял ухо. Услышал приближающие тихие шаги. Он знал — такие шаги самые опасные. Если сразу залаять, то можно спугнуть воришку. Но его не прове-дёшь! Не посрамит предков своих Буян, не опозорит. Давно не ловил он непрошеных гостей. Скучна была жизнь в последнее время. Неужели пришёл тот час, когда он сможет доказать своё умение, пред-назначенное ему, сторожевому псу? Вот крадётся к ним в дом воришка, но он начеку. Вор потихоньку и Буян потихоньку. Неслышно, припадая носом к самой земле, подкрадывается к нижней части ворот, где небольшая дырка. Через эту дырку он всё видит, что делается за забором. У Буяна перехватило ды-хание от предстоящих бурных событий. Сейчас он схватит вора за штаны и будет держать до тех пор, пока не вернутся хозяева. Косточки вкусные Буян имеет в своём рационе всегда. Но вот любимых конфет отвалят ему с лихвой. Вот и тень легла на дырку под забором, чья – то наглая рука просунулась в неё и быстро подкатила к нему мячик. Он подумал, что это мальчишки хотят с ним поиграть в мячик. Но Буян играть сейчас ни с кем не намерен. У него другая задача. Он должен охранять имущество, ему доверенное. А вот мячик им не отдаст. Наглая рука из дырки исчезла. Буян решил для начала исследо-вать мячик. А за воришку можно взяться потом, когда тот нарушит границы владений его хозяев. Но случилось невероятное. От пойманного мячика у него потекла сладкая слюна. Буян не сразу сообразил, что у него в пасти конфета. Большая, сладкая – пресладкая и необыкновенно вкусная. Никогда ещё в жизни никто не угощал его такой большой конфетой. Буян проглотил сладкий поток слюны, преда-тельски пришедшей вместе с этой конфетой. В другое бы время он блаженно прикрывал бы глаза и долго наслаждался от такого счастья. Но сейчас был совсем не тот случай и собака, проглотив очеред-ной прилив слюны, с ужасом почувствовала, что челюсти её слиплись друг с другом и никак не хотят рассоединяться. В этот момент, раздосадованный пёс увидел вошедшую в их двор человеческого детё-ныша. Этот двуногий детёныш был невозмутимо нагл, и он это чувствовал. Понял он вдруг, что рука в дырке с мячиком – конфетой это дело рук человеческого детёныша. И Буяна осенила самая несчастная для любой стоящей собаки, мысль – его перехитрили. Подкупили конфетой! В голове у несчастной со-баки звучал хор упрёка предков в его адрес. Он положил голову на лапы, попытался завыть. При этом получилось что – то похожее на мычание телёнка. То, что делалось сейчас вокруг него, для Буяна было неважно. В мыслях было одно – как освободиться от сладкого кома в пасти? И он, пересилив униже-ние, стал остервенело освобождать свою пасть лапами. Удручённая собака тёрла передними лапами морду, подпрыгивала на месте, трясла головою так, что уши её, словно на верёвке тряпки от сильного ветра, крутились вокруг её головы. Во что бы то ни стало, он пытался освободить свои челюсти. Но, ненавистная теперь ему, конфета, только ещё больше сжимала его клыки. Она уже растеклась по всей пасти тянучей, вязкой смесью. Буян от стыда и позора не мог смотреть по сторонам, но чувствовал, что двуногое наглое существо обирает на грядках клубнику. Попытался ещё раз гавкнуть, но уже больше для себя – получится ли что? Нет, не получилось – то же мычание коровы услышал он в своей голове. Всем своим мохнатым туловищем вздохнул Буян, собрал все свои силы и стал отчаянно прыгать вокруг себя. Всё напрасно. Освободить свои клыки от липучих ирисок ему не удавалось. Но и этот позор был ещё не последним! Человеческий детёныш был коварен своими хитрыми уловками. Проходя мимо не-го, Буяна, с хозяйскими ягодами, этот двуногий наглец решил до конца унизить его собачье достоин-ство – он накинул на него рыбачьи сети. Буян знал эти сети — они всегда были у него перед глазами – висели напротив его будки, на стене дома хозяев. Попадалась ли рыба в эти сети, он не знал, но то, что сейчас он этими сетями пойман, это был очевидный факт. Буян подпрыгнул пару раз и понял – это ко-нец! Ловушка! Он повержен! Смотря вслед уходящему воришке с клубникой, он всё же решил сказать напоследок своё собачье слово. Рыкнул яростно и тут обнаружил, что челюсти его собачьи легко ему, своему хозяину, послушались. Почуяв вновь свою силу, Буян угрожающе рванулся вместе с сетью за непрошеным гостем, хотя бы напоследок оттяпать ему пятку. Но пса подстерегала ещё одна неудача – цепь стала такой короткой, что он не смог сделать и двух прыжков. Сторожевой пёс был просто взбе-шен! Двуногий воришка успел когда – то намотать цепь на кол! Занявшись яростным лаем, свободной теперь пастью, Буян просто задыхался от обиды и злости позора. Извинившись перед Буяном, Катери-на сначала выглянула за калитку, поймала знак сестры, что можно выходить и решительным шагом направилась к школьному двору, где всегда была деревенская детвора, оставив несчастного пса один на один со своим поражением. Она гордо несла железную баночку с клубникой и была довольна со-бой. Она сумела ещё раз доказать себе, что человек может преодолеть свой страх и любое препятствие, если захочет, если всё правильно обдумает. И, хотя сейчас боролась она с чувством того, что это всё – таки воровство, чувство наслаждения победы взяло верх. Да и слово она сдержала – её друзья смогут полакомиться душистой ягодой. Не убудет у Проничкиных. А вот забор у них уж очень высокий! И не он ли манит к себе своей высотой отгороженности от всех своих сельчан? Хочется ворваться к ним и по — доброму, по хорошему сказать:
«Оглянитесь вокруг, с вами друзья, ваши соседи. Они вас считают одной семьёй, любят и жалеют вас. Зачем забор? Зачем огромные псы и замки на воротах? Это всё при желании можно преодолеть. Не лучше ли преодолеть своё чувство отчуждённости перед земляками? Открыть замки и свои сердца навстречу друг другу. Поделиться тем, что нет у ближнего твоего? И потом вернётся к тебе это раду-шие дружелюбием твоих соседей, огромной радостью в твоей серой жизни. И вовсе не разносолы Ва-ши нужны людям, а общение с Вами, уверенность в том, что и Вы теперь свой среди своих, что ещё шире стал круг друзей, с которыми можно вместе преодолеть все невзгоды и радости. И не дают покоя все эти высокие заборы мальчишкам и девчонкам, чувствуют их детские чистые сердца, что не нужны они, не должны люди друг от друга отгораживаться. И часто дают это понять своим проникновением за такой вот забор. Ау! Взрослые! Так будет всегда, до тех пор, пока не исчезнут большие и маленькие ограждения вокруг домов. Возможно, тогда исчезнут невидимые враждебные отношения между людь-ми. –Шагая рядом с Катериной, которая торжественно несла чужие ягоды в банке, Верочка восхищённо смотрела на сестру:
«Катька, мальчишки просто ахнут. Ещё ни один из них не мог преодолеть такой высоченный забор, да ещё и не испугаться собаки! Я тобой горжусь, ни у кого нет такой смелой сестры!»
«Нет, Веруня, не такая уж я и смелая. Да и замок на воротах вовсе не был закрыт ключом. Висел просто так, для отвода глаз. Но эту важную информацию я подметила ещё в прошлом году. Ключ видимо по-теряли когда – то, да так и вешают замок без ключа. А собаку – то я боялась. Поджилки так тряслись, что думала, не совладаю с собой – убегу. Но я же дала себе слово, что должна всё преодолеть. Так зака-ливается характер. Себя проверяешь, понимаешь?»
«Понимаю, а кроме этого высоченного забора и огромного кобеля больше ничего нет, чем бы можно было закаливать этот самый характер?» Веруня не понимала, как можно закаливать характер высоким забором и злым псом? Она точно знает, что закаливаться можно водой.
«Почему же нет, можно бы ещё придумать кое – что. Но на сегодняшний момент я выбрала именно забор и именно злую собаку. Давно у всех на этот высоченный забор глаз лежит, жить мешает, понима-ешь?».
«Нет, не понимаю». Верочка пожала плечами, положила вкусную ягодку в рот и на всякий случай оглянулась – позади было всё спокойно, только долго ещё был слышен хриплый лай собаки по всей округе, но становился он всё тише и тише. Чета же Проничкиных обнаружила своего верного пса запу-танного в сетях, совершенно поникшего и провинившего. Ольгу Петровну этот рассказ внучки ни-сколько не успокоил, а ещё больше расстроил. Выслушав Катерину, произнесла:
-Что же с вами дальше будет? Моя дочь оказалась совершенно непутёвой матерью. Это же надо, до ка-кой степени упустить ваше воспитание! Пригодилась бы вам рука отцовская. Ох, как её не хватает!» На школьном дворе слонялись мальчишки. Петька первым увидел сестёр:
-А вот и наши городские!» Катерина поставила перед ребятами банку с клубникой:
«Вот, угощайтесь. Я обещала». С этими словами Катерина гордо оглядела удивлённых ребят. Все они молча уставились на банку с ягодами, в которой было не меньше трёх килограмм. Потом перевели недоумённые взгляды на непредсказуемую городскую девчонку. Возникшее молчание нарушила Ве-руня: « Это с огорода Проничкиных, можете не сомневаться. И не купили мы, а сами нарвали. Катька моя рвало, а я на посту стояла. Да ешьте вы! Зря, что ли моя сестра рисковала?» В глазах у Петьки и всех ребят стоял немой вопрос:
«Как же собака? Как же амбарный замок на воротах?» Но вслух эти вопросы так никто и не задал – все были уверены, что Катерина не обманывает. Все набросились на клубнику, нахваливая сестёр. И с это-го момента уважение деревенских ребят к городским сёстрам усилилось и утвердилось окончательно. Поставив банку с клубникой перед ребятами, Катя сказала:
-Пойдём, Веруня, сейчас бабушка кинется, а нас нет. Пойдёт держать оборону за свои проделки».
«Запущено. Окончательно запущено их воспитание. И как ни крути, а наказать их обязательно нужно, что бы впредь было неповадно. Какое именно применить наказание, Петровна ещё не придумала, но точно знала, что необдуманные фантазии и поступки нужно лечить трудом. Мало Маша их заставляла трудиться. Оно и понятно, что живут в городе со всем благоустройством. Катерина по утрам занима-лась зарядкой, но сейчас и её забросила». Оставив незаконченный разговор о том, что хуже воровства может быть только воровство, Ольга Петровна отправила сестёр к сараю – наказание сёстрам не избе-жать. Гулять теперь бабушка им не разрешит однозначно. На сегодняшний день приставила их к себе в помощники – помогать мазать сараи, заодно, что бы были под её присмотром. Вечером, уставшие, и пе-репачканные глиной, Катя и Верочка даже отказались от ужина. Ольга Петровна, как бывало раньше, и не упрашивала их. Молча, поджав губы, семенила по дому, управляясь по своим делам. Было видно, что она очень на сестёр рассержена. А утром баба Оля вручила девчонкам лопаты со словами: «Твоя завышенная самооценка, Катерина, может принести тебе и всем нам неприятности. А что бы это не случилось, займи свои руки, пусть ум отдыхает». И дала им задание — перекопать весь палисадник, об-ходя цветы. Перекопать глубоко, как положено. Работы хватит до самого вечера, а на завтра бабушка обещала ещё что – нибудь придумать. Копать землю оказалось делом непростым. Лопата крутилась и выпрыгивала из рук. Особенно у Верочки.
«Давай, Катька, попросим какую – нибудь другую работу. Мы здесь будем копаться все каникулы. Се-годня суббота, в клубе танцы, наши все соберутся, а у нас сил не будет до клуба дойти».
«Разбежалась в клуб! Кто тебя отпустит? Ты что, не поняла, что мы теперь наказаны? Просить проще-ние бессмысленно. Теперь выходит только одно – выжидать время, когда бабушка сменит гнев на ми-лость»
«А когда она сменит?» — Не знаю, да и она сама не знает. У всех это бывает по — разному. Будем ждать». Катерина вздохнула и продолжила копать.
«Но ты же герой! Ты победила сторожевого пса и преодолела высокий забор. Мальчишки от твоего по-ступка в восторге».
— Герой и победитель я для себя, а для бабушки и всех остальных я воришка. И я это очень хорошо по-нимаю и не отрицаю. И за этот поступок я должна ответить». Верочка, не совсем понимая сестру, сиде-ла на лопате и обдумывала её слова. В это время в палисадник ввалились Петька с Раиской и Пашка. В руках у них были лопаты. Ребята выросли перед глазами девчонок как в сказке. Не прошло и часа, как в палисаднике вся земля была вскопана по всем правилам. Баба Оля не могла придраться к работе, но ворчала:
«Ишь, помошнички, защитнички! Вас – то, кто звал?» Всё же долго на ребят сердиться Петровна не могла. Поворчав ещё немного, пошла ставить чайник, угощать помощников. Вон сколько перекопали! Утром встретилась с Егором. От стыда хотела промелькнуть незаметно к сараю, да тот заметил:
«Погоди, Петровна, я к тебе. Вот, ягоды несу. Хватит их на базар вывозить» Он водрузил на крылечко целое ведро отборных, крупных ягод.
«Пусть детишки поедят. А то на своём Урале витаминов не доедают. Да и сама поешь, ведь у тебя нет в наличии этой ягоды?»
. «Нет у меня клубники, будь она неладна. Только я не пойму. Сейчас наша задача позаботиться о том, чтобы мои внучата навсегда запомнили, что воровать плохо и безнравственно. А ты, Егор Степанович, портишь урок воспитания этой подачкой».
«Не подачка это, а угощение. Весёлые у тебя девчонки. Как только они приезжают, так сразу в деревне становится светлее и ребята наши деревенские к ним тянутся. К плохому тянуться не будешь. Я вот всю ночь думал, какую надо иметь смелость, что бы рискнуть залезть в мой огород, да ещё собаку так обра-ботать! До сих пор наш Буян из будки не высовывается – стыдно ему. Да и самому стыдно; от кого за-крываюсь? Все кругом свои, русские. Во время войны делились куском хлеба. А, да что там говорить! Пойду я. Ведро потом отдашь». Ольга Петровна смотрела вслед соседу Егору и думалось ей, как одино-ко, наверное, живётся им с женой без детей? И не потому ли стараются от всего мира закрыться они за своим высоким забором? Нет, не понять видно до конца бездетную и безрадостную жизнь Пронички-ных. Ольге Петровне стало стыдно. Стыдно за себя, за односельчан, что обсуждают иногда Егора и его жену. Нет, не понимают их в деревне. Может, стоит посмотреть на них с другой стороны? Вот ведь, незадача! Стыдно за внучек, что залезли к ним в огород. Она вздохнула, перекрестилась, прошептала: «Прости, Господи!». Взяла ведро и вошла в дом. Вечером вся деревенская детвора снова лакомилась на школьном дворе клубникой с огорода Проничкиных. Операция «Клубника» с лёгкой руки Катерины получила масштабный резонанс в деревне «Звонкие Ключи». Уже этой осенью рассада клубники была внедрена во многих садах и огородах по настоянию Проничкина Егора Степановича лично с его при-усадебного участка.
Да. Пролетели детские Катины годы. Пролетели, как и у многих мальчишек и девчонок пролетают. Не вернуть их уже назад. Но мудрая природа подарила нам ценнейшее свойство – память. И мы иногда пользуемся этим благом; прокручиваем, словно ленту из кино наше далёкое или не совсем далёкое прошлое. Мчится скорый поезд по транссибирской магистрали, несётся вперёд, оставляя позади люд-ские судьбы, расставания, часы, минуты. Летит навстречу новым встречам и новым свершениям, но как хочется остановиться, послушать своё дыхание, вспомнить ещё и ещё раз беззаботные и счастливые дни, в которых ещё молодые мама с отцом и добрая бабушка. Вспомнить лица друзей, с которыми нуж-но было успеть всё; переговорить все секреты, поиграть в прыгалки и догонялки, сбегать в магазин по просьбе старших и убежать, наконец – то к реке, половить рыбу или искупаться.
Поезд мчался по зимним просторам страны все дальше и дальше от Москвы, унося Катерину от дома, от привычного уюта, от подруг и друзей.
-« Мама, милая моя мама! Чтобы проводить свою дочь с внуками приехала с Германии. Тяжело навер-ное тебе после моего отъезда. Хорошо, что с тобой сейчас Верочка. Та не оставит тебя, не помчится сломя голову без твоего согласия. Почему я другая, не такая как она?».
Мама всегда волновалась за неё и теперь Катерина чувствовала себя виноватой перед своей матерью. Катины воспоминания прервались Лёнькиным криком:
«Мама, какая – то станция, я с тётей Тамарой постою у вагона». Лёнька, набрасывая на плечи курточку, уже бежал к выходу. Катерина даже не заметила, что поезд стоит. Решила тоже размять косточки, вый-ти па перрон. Быстро одела Танюшку, что бы и она подышала свежим воздухом, оделась сама и поторо-пилась на улицу. За десять минут стоянки поезда, Катерина стала замерзать. Мороз на улице не ма-ленький. Через несколько минут вместе со своими детьми Катя пила горячий чай в купе, а Леонид то и дело бегал за кипятком, что бы как следует согреть маму, себя и сестрёнку. Хорошо в купе – тепло, уютно, словно в маленьком гнёздышке.
Таточка и Лёня сладко сопят под стук вагонных колёс. Лёнька снова сбросил с себя одело. Снова висит оно, свешиваясь вниз. Заботливо укрыв сына, Катерина поёжилась, вспомнила вдруг давний случай с Петькой – парнишкой из Пашиной деревни.
После того, как Катерина показала деревенским ребятам своё бесстрашие в проникновение за огром-ный забор Проничкиных, сам рыжий Петька был сражён наповал её смелостью. Драчун и забияка, державший всю ребятню в страхе, он первым протянул городской девчонке свою руку и при всех, не боясь быть оскорблённым и униженным, произнёс:
«Ты меня покорила своей смелостью, теперь даже я готов прислушиваться к твоим советам и предло-жениям. Ты только что положила меня на лопатки». Все ребята хлопали, соглашаясь с Петькиным вы-ступлением. Он смотрел Катерине в глаза, и она заметила в рыжем его взоре искренность и некую грусть. Стоявший рядом с Раиской Павел решил эту общую дружбу скрепить общим делом. Он что – то прошептал своей подружке на ухо, и та кивнула в знак согласия. Пашка вышел на середину круга и объявил, что завтра они все будут испытывать плот, который он с Раиской втайне от всех строили в камышах, в протоке Валуйки. Удивлению ребят не было конца. Вот это новость! Когда они успели? А самое главное сумели всё сохранить в тайне.
«Не хватает только длинных шестов, а так всё готово»- проинформировал радостный и взволнованный Пашка. На берегу Валуйки собралась куча ребят. Все хотели покататься на плоту. Петька для такого случая снова надел свою тельняшку. Ему доверили составить список по два человека на плот. Первы-ми на плоту покатали малышей. Туда – сюда вдоль берега. Они просили ещё, но очередь была большая – все хотели поскорее попасть на плот, и поэтому решили ввести регламент. Пашкин и Раискин плотик зазывал в путешествия и манил на свои подмостки. Павел срубил два длинных шеста с куста ракиты, и флотилия была готова уже даже в настоящее плавание. Но ребята катались вдоль берега, всем было ве-село и интересно даже у самого берега. Кататься на плоту пришла очередь Петьке и Павлу. Павел от-буксировал плот шестом от берега подальше. Раиска крикнула с берега, что они пересекли границу доз-воленного плавания, но Петька ответил, что они не маленькие и бояться свою речку им стыдно. Павел был с Петькой согласен и, не смотря на Раискины угрозы, мальчишки смело направили плот на сере-дину реки. Стоя на плоту, широко расставив ноги, отчаянные путешественники уверенно отталкивали шестами плот. Петька, словно капитан на мостике, командовал:
«Право руля, лево руля. Этот корабль нужно испытать на всю катушку».
«Конечно!» Громко согласился с ним Пашка, работая шестом, впервые не обращая внимания на прось-бы Раиски – вернуться к берегу.
Он кричал радостно:
« Человек – он сильнее всякой стихии. Подумаешь, речка. Нам бы сейчас до середины дотолкать плот, а там течение подхватит его, и поплывём мы с тобой, Пашка, на этом корабле в открытое море, как в за-правдешнее путешествие. Только нужно представить море и всё сбудется. – Пашка посмотрел рыжему Петьке в глаза, понял, что лёд между ними окончательно растаял. Он согласился и приказал:
— Тогда вперёд навстречу ветру!» – мальчишки направляли плотик к середине реки. Риска этого боялась – знала, что с их речкой не шути. Эта река только и ждёт смельчаков, что бы поиграть с ними. В это время речка уже начала игру с мальчишками – подхватила их плотик и прибавила ему ход по своему руслу. Раиска бежала по берегу, следом за ней бежала уже и Катерина. Но река понесла плот ещё быст-рее. Раиска бежала уже так быстро, что пятки сверкали, но речка, резвясь, бежала ещё быстрей. Девочка пыталась успеть туда, за поворот, где начинаются валуны. Если что, она сможет здесь быть полезной мальчишкам. Она бежала и шептала про себя:
«Только бы успеть!» Она знала, что это место паршивое, зря ребята это затеяли – пустить плот на сере-дину Валуйки. Но дело сделано. Плот стремительно приближался к этому опасному повороту. Что Ра-иска предпримет – она ещё не знает. Но знает точно, что сделает всё, что бы спасти своего друга Пашку и рыжего Петьку. Этот так недавно «Яблочко» танцевал, нельзя ему погибнуть. Катерина уже догнала Раиску и обе девчонки бежали след в след, не выпуская из глаз плот. Незадачливые путешественники присев на четвереньки, уже держались друг за друга, растеряв по дороге шесты. Даже с берега было видно, что ребята испугались. Лишь только они успели дотолкать плот до середины, как река подхва-тила их корабль, словно щепку, и теперь увлекала вдаль за собой. Ребята видели, как бежали девчонки по берегу и что-то кричали. Пашка знал, что если плот доплывёт до валунов и зацепиться там, то от ва-луна к валуну можно доползти до берега, тем самым спастись. Но если плот пролетит дальше за валу-ны, один Бог знает, что потом может случиться, там река бежит куда-то так же стремительно и если плот развалится, то им не сдобровать. Взрослые, и те боялись этой речки, особенно этой извилины с валунами. Мальчишки надеялись, что с ними ничего не случиться, затормозят они у валунов, а там до-берутся и до берега. Пашкин плот пока не рассыпался, крепко они с Раиской его обвязали, не подведёт он их в плавании на реке.
Мы в своей жизни почему-то всегда думаем, что плохое случается с другими, но только не с нами. Та-кие обманчивые мысли ведут за собой ряд ошибок, которые приводят затем к неприятностям, а зача-стую и к бедам. Вот и сейчас, ребята надеялись, что всё обойдётся, хотя знали, что с опасной их речкой шутки плохи. Их хитрая река, обласкивающая своими водами у берегов, была буйной и безжалостной на своей середине. Да только кто же верит в самое худшее? Нужно самому всё испытать, попробовать, убедиться, что всё получилось так, как и хотелось.
Ребята напряглись – вот он, злополучный поворот. Они уже видели валуны, которые могли для них стать либо спасением, либо гибелью. Шесты потеряны в пути, плот нёсся как парусник на сильном вет-ру. Захватывало от страха дух. Толчок – и Пашка первый полетел в воду. Он хотел схватиться за валун, но не тут-то было. Речка и здесь хитро расставила свои сети для смельчаков – валуны были намазаны словно жиром – такими скользкими они были. Так вот почему здесь никто не мог выкарабкаться на бе-рег. Валуны скользкие. Скользили руки и ноги, а упругий поток воды безжалостно гнал свою жертву дальше, сбивая с ног. Пашка захлёбывался. Да ещё коленкой об валуны так стукнулся, что нога ничего теперь не чувствовала. Мелькнула мысль:
«Где Петька?» Тонкие брёвнышки Пашкиного плота развалились и разбрелись по реке, уплывая по-одиночке вдаль. У Пашки закружилась голова, ему стало плохо. То ли от испуга, то ли от боли в ноге, а может и головой саданулся об камни – он уже не знает. Перед глазами всё мелькало, берег был недале-ко, но Пашка понимал, просто так до него не добраться. Он пытался сделать хоть один шаг в сторону берега, но каждый раз это было шагом назад. Река не отпускала своего пленника. Пашка видел на бере-гу Раиску с городской девчонкой. Они что-то кричали ему, махали руками, но шум реки всё заглушал. Он оглянулся – Петьки нигде не было видно. Пашка испугался за друга, которого он недавно приобрёл и с ещё большей яростью стал бороться с рекой.
– Не возьмёшь! Не угадала! Куда дела Петьку, противная река?» Он делал разные попытки, что – бы хоть как – то продвинуться к берегу, но всё было напрасно. Скользил и падал, хлебал воду, отплёвы-вался и вдруг сообразил: нужно встать с обратной стороны реки за валунами и, смывая с них скользкий верхний слой, переходить от валуна к валуну. Так Пашка и сделал. Пройдя немного, он останавливался, так как идти было трудно; сильное течение мешало передвижению ног. Девчонки на берегу тоже время зря не теряли – приволокли, откуда – то длинную берёзку и перекинули её с берега на речку. Пашка старался изо всех сил дотянуться до верхушки этой берёзы… Вместе с девчонками на берегу стояли уже все ребята. Они кричали Пашке, поддерживали его своим присутствием и давали понять, что если он не выплывет, не справится с коварной рекой и погибнет, то он, Пашка больше им не друг. Бросив быстрый взгляд на берег, он заметил, что и городская девчонка старается ему помочь – сидит вместе с Раиской на берёзе, не давая той ускользнуть в сторону. Нет, перед Катериной стыдно будет, если у него не получится выбраться на берег. Пашка набрал полную грудь воздуха, мысленно послал силу в ноги, которые уже не хотели его слушать, и случилось чудо – твёрдой поступью ног и силой рук, держась за камни, он в пять шагов очутился возле макушки берёзы. Ухватился за неё, как утопающий за соломинку и теперь боялся отпустить. Ребята завизжали:
«Ура!». Они все бросились в воду, подавая Пашке свои руки. На берегу его уложили на песок так бе-режно и осторожно, словно драгоценный хрусталь, который можно было разбить. У Павла и на самом деле всё его тело было побито. Болела спина, в голове гудело, ног и рук своих он не чувствовал. Весь бледный лежал Пашка на берегу реки, словно беспомощный котёнок, которого пытались потопить. Ра-иска, не стесняясь, ревела и размазывала слёзы. Её сердце не вынесло бы потерю друга. Катерина, как и другие ребята, стояли, молча и в упор, с испугом смотрели на Пашку – выживет ли? Убедившись, что он постепенно приходит в себя, оставили возле него Верочку, а сами помчались вдоль реки выискивать Петьку. Каждый из ребят очень надеялся на то, что их рыжий друг жив. Бегая вместе со всеми ребята-ми по берегу реки в поисках ещё одного мореплавателя, Катя до сих пор помнит то жуткое состояние. Помнит оглушительный крик Павла, который, придя в себя, и осмыслив происшедшее, завопил на весь берег:
«Петька-а-а..». Этот случай Катерина и Павел вспоминали не раз. Каждый год совместной жизни в июле месяце зажигали они свечку в память о деревенском друге – рыжем парнишке, ярким, словно солнышко и так рано и нелепо ушедшему. Павел, вспоминая тот день, всегда ругал себя. И как бы Ка-терина не успокаивала его, Пашка был верен своим убеждениям. Выиграв поединок с рекой, он про-играл своей совести. Стыдно. Стыдно будет жить, если Петька не найдётся. Стыдно смотреть друзьям в глаза и особенно Петькиной матери и его бабушке. Пашка себя ненавидел. Сейчас, когда он спасся, бился за свою жизнь всеми правдами и неправдами, вдруг поймал себя на мысли:
«Зачем? Зачем ему теперь эта жизнь, если Петьку не найдут? Это он строил плот, самому бы и погиб-нуть. Это он, Пашка, собрал ребят кататься на своём плоту. Как жить дальше, если не найдётся его друг?». Больше всего на свете Пашка сейчас хотел увидеть Петьку рядом, посмотреть в его рыжие глаза, улыбнуться ему и сказать, что он самый лучший. А может всё обойдётся? Жив их друг, только выполз на берег подальше, чем он, вон как речка несётся! Ребята ищут его, они найдут Петьку. Обязательно найдут. Вцепился, наверное, в брёвнышко и ждёт причала. Петька цепкий, просто так не сдастся. Ребя-та шли цепочкой вдоль берега, осматривая каждый куст на пути. Заглядывали в камыши. Не может быть. Кто – то бы и мог пропасть, но только не их Петька! Не мог внук учительницы исчезнуть. Не имел никакого на это права! Где ты, Петька, отзовись! Тебе в прятки играть, а друзьям твоим хлопоты и волнения. Никогда ребята не собирались вот так, все вместе. Сплотил их концерт в день рождения твоей бабушки. Сплотила потасовка в честь знакомства новенькой. Как любовались все тобой, когда ты танцевал «Яблочко» и как идёт тебе, Петька, морская форма! Давай, уже, присоединяйся к своим друзь-ям. Не могут они вернуться с речки без тебя домой. С каждым шагом у ребят таяла надежда и станови-лось страшно. Они ушли уже довольно далеко от того места, где развалился плот, но Петьку нигде так и не увидели. Вернулись, где оставили Павла с Верочкой. Пашка уже сидел. Порванной майкой перевя-зывал окровавленные коленки. Верочка, увидев возвращающих, понурых ребят, затараторила:
«А он, Пашка, не лежал, не слушался меня, а ползал и кричал:
«Петька, Петька». Ходить Павел не мог, каждое движение отзывалось болью в коленях. Он так ждал их возвращения и тихо, с надеждой в голосе спросил:
«Вы нашли его?». Спросил и, не дождавшись ответа, понял – они вернулись без него. Пашка потерял сознание. Взяв себя в руки, пересилив нахлынувший страх, Раиска приказала тащить его ближе к тому месту, откуда начинали они сегодня испытание плота – будь он неладен! А минутами позже, толпа взрослых уже металась по берегу реки Валуйки, и долго ещё раздавался над её водами душераздираю-щие крики Петькиной матери и старой учительницы – Петькиной бабушки. Пашкина мать не выпус-кала из своих объятий сына и почти на руках утащила его с берега реки, вспоминая самые ласковые и нежные слова для него. Евдокия почувствовала страх потери. Этот страх был совсем рядом с ней, ды-шал на неё и хоть прошёл мимо, но до сих пор не покидал напуганную Евдокию. Она благодарила Всевышнего и умоляла сына больше никогда не делать такие беспечные заплывы по их коварной речке. Пашку лихорадило, он стучал зубами, всё время твердил:
«Мам, Петьки нигде нет, надо бы назад, к реке, он где – то там».
-Найдём, обязательно найдём его. Я чувствую, что Петя жив. Унесло парня водой, да он, наверняка успел схватиться за обломок плота. Знаешь, сынок, человек так устроен, что бы спасать себя. А Петя шустрый, он спасётся, ты не волнуйся». Евдокия гладила сына по голове, обещала, что всё обойдётся. Как хорошо успокаивала Пашкина мать сына, но какими словами утешить Петькину мать? Фёдор, отец Петькин, молча метался по берегу, ничего не соображая. Кто – то не к месту ляпнул со злом в голосе: «Допился, Всё ему недосуг было за парнишкой следить, вот Господь и забрал его к себе».
-Нельзя так, он сейчас сам не свой, да и вообще последнее время не пьёт. Делом занят в клубе. Вот только если не найдут его сынишку, не сможет больше Фёдор на своей гармошке играть». И Петьку не нашли. Мужики в лодках с баграми и шестами весь берег реки прочесали, ничего не обнаружили. На следующий день с района приехали спасатели, всю реку исследовали, да всё напрасно. Петька всегда мечтал стать моряком, а потом и капитаном, даже тельняшку носил. Все ребята знали о Петькиной мечте, да мало кому в это верилось. Его родителям было не до него. Поважнее у них были дела — ссо-риться, да разбираться друг с другом. И учить своего сына им бы было недосуг. Вот Петька и уплыл от них, унося свою мечту с собой. Ребятам после этого случая строго – настрого запретили ходить даже вдоль реки, опасаясь беды. Баба Оля читала очередную лекцию и своим внучатам-
-Я нисколько бы не удивилась, Катерина, что ты могла бы быть в числе потерпевших. Я даже немного удивлена, что это не ты, а Петя уплыл. Когда я бежала к речке, у меня ноги так подкашивались, что только один Господь знает, как я крепилась, что – бы до реки добежать и увидеть тебя с Верочкой жи-выми. Это сколько нужно терпения и здоровья, что – бы всё это выдержать! Вы всегда у меня в гуще всех событий! Да что же это такое! Такие хлопоты родителям доставляете. Нет, ваша мать была совер-шенно другой. Тихой и покладистой росла. Никаких от неё подобных сюрпризов не видывала. В кого вы такие хлопотные уродились? Теперь до самого отъезда со двора ни ногой! Меня Господь пожалел на этот раз, больше искушать судьбу я вам не позволю». После своих высказываний она, для пущей важности и от греха подальше, загнала девчонок на печку, а сама пошла молиться за спасение маль-чишки. Ольга Петровна опустилась перед иконами на колени, что – то шептала, кланялась и горячо просила в своей молитве вернуть мальца родителям. Может и грешники они, но после такого случая они обязательно изменятся в лучшую сторону. Оглянутся на сына и поймут, что дороже, чем их Петька, ничего нет на свете. Ради него и его младшей сестрёнки только и стоило им жить.
Перекрестившись и встав с колен, баба Оля облегчённо произнесла: «Ну вот, может теперь и обойдёт-ся».
-Ба, ты думаешь, поможет?
-Верить надо, Веруня. Вера – это большая сила! Лишь бы Господь услышал мою молитву, а там уж он решит.
-Он обязательно решит, что Петьку надо спасти и вернуть нам. Как же мы все будем без рыжего друга?
-Вот, вот;- подхватила баба Оля.
-Вы без сомнения в душе надейтесь и он спасётся. Когда человек знает, что его любят и ждут, он обяза-тельно почувствует и отовсюду выкарабкается».
Потом три дня над деревней кружил вертолёт, сам лётчик, который приехал на день рождение к Петь-киной бабушке, сидел за штурвалом – не доверил никому поиски мальчика. Кружил долго, пролетая вдоль реки по нескольку раз, да так и не обнаружили пропавшего. Ни мёртвого, ни живого Петьку не нашли. На следующий день лётчик должен быть уезжать, но ещё один случай заставил его задержаться на пару дней. Умерла старая учительница – Петькина бабушка. Умерла с Петькиной фотографией в ру-ках от невыносимого горя. Провожали её всей деревней, а у её изголовья, на могилке лётчик поставил кувшин с её любимым растением, который он привёз ей с севера. В кувшине стояли веточки багульни-ка. Попрощавшись с учительницей, все стали расходиться, что — бы дать время побыть наедине с мате-рью её сыну. Фёдор смотрел на свежий холмик и сразу всплыло его детство. Мама воспитывала Федю одна. Муж её погиб во время войны и снова выйти замуж она не решилась, боясь, что его сынишку мо-жет кто – то обидеть. Всю свою жизнь мать посвятила сыну. Учила уму – разуму, как впрочем, и всех своих учеников. Фёдору сейчас стало стыдно. Стыдно так, что он оглянулся – никто его не видит? Да кому он нужен, кроме родной матери! Да только и её теперь нет. Почему жизнь такая жестокая? Почему не даёт умных мыслей тогда, когда это бывает ко времени, а не тогда, как, например, сейчас. Что толку в том, что Фёдор переосмыслил всю свою жизнь? Сколько доставлял он своей матери хлопот и непри-ятных минут? Сколько раз она за него краснела, испытывая в своём добром сердце чувства вины за не-го, своего Федю.
«Прости меня, мама. Тебе не пришлось гордиться своим сыном на земле, но я тебе обещаю, что краснеть за меня на небесах тебе не придётся. Одно меня угнетает – почему, вместо меня наказан мой сын? По-чему тебе бы ещё не жить на этой земле и дарить радость людям, как ты умела это делать? Почему не я загнан под холм, где находишься ты? Хуже, чем эти минуты, какие я сейчас переживаю, у меня не бы-ло. Я наказан. Наказан и готов принять это наказание смиренно. Ради тебя, мамочка, ради твоей до-стойной памяти у сельчан я тебя не подведу» Фёдор плакал. Сквозь слёзы повторял:
«Я даже не достоин этих слёз, не достоин, но не могу их остановить. Прощай, мама. Вот и пришло то время, когда твои руки больше никогда не прижмут сына к своей груди. Светлое и святое слово «мама» я уже никогда не произнесу». У Фёдора защемило сердце. Должно быть, точно так же щемило сердце его матери от непутёвой жизни сына. По коже пробежали мурашки. Он выпрямился – нечего теперь стоять и хлюпать носом. Жить, надо начинать по – другому жить. Жить так, что — бы радовались за него люди и не стыдно было перед ними. А за Петьку он будет молиться. За живого ли, за мёртвого, но бу-дет просить у Всевышнего милости к своему сынишке. Фёдор смотрел на букет багульника:
«Надо же! Чужой человек с дальнего севера вёз эти веточки. Вёз для его матери, а он, родной сын, только сейчас узнал, что его мама всегда мечтала их увидеть. Пахучие зелёные листочки на серых пру-тиках стойкого багульника дрожали от лёгкого ветерка и давали понять, что жизнь, как бы горькой не была, всё же вопреки всему, продолжается.
Катерину с Верочкой провожали всей деревенской ребячьей толпой. Баба Оля, укладывая авоськи с продуктами в телегу, просила Егора Степановича не сильно трясти в дороге её любимых внучек. Про-ничкин сам изъявил желание отвезти внучат Петровны до трассы. Сам лично передал девчонкам ба-ночку с клубничным вареньем. Ольга Петровна попрощалась с Машей, которая приехала за дочками, попрощалась с каждой из внучек, перекрестила их и подвода отправилась к автобусной остановке, ко-торая находилась в трёх километрах от деревни. Толпа мальчишек и девчонок махала вслед руками, просила не забывать. Катя с Веруней обещали каждое лето приезжать в деревню и махали своим дере-венским друзьям до тех пор, пока те не исчезли на горизонте. Но происходит в жизни порой не так, как мы думаем и хотим. Следующие летние каникулы, а потом и зимние, Катерина с Верочкой теперь про-водили в Германии. А Пашка ждал. Как только звенел последний звонок в школе, он выходил за дерев-ню и вглядывался вдаль – не идёт ли кто с чемоданом, не везёт ли телега к ним в деревню кого из при-езжих? Потом шёл к дому бабы Оли.
-Ну что, Павлик, не встретил?-
-Не веришь ты мне, а зря. И ноги свои зря топчешь. В Германию они заладили ездить отдыхать. На кой им теперь эта деревня? Моя дочка замуж вышла, а тот, хоть и русский, живёт в этой самой Германии. Они пишут мне, приветы вам всем передают. Тебе моя Катюшка пишет привет отдельный.
Ольга Петровна вытерла заплаканные глаза, продолжила;
-Они, мои девчонки, очень скучают по мне, по деревне, по своим друзьям, но не могут ослушаться ма-тери. Привыкают к новому городу, к новой семье, к новой бабушке.-
Баба Оля снова заплакала;
-После той большой усадьбы, где они сейчас живут, им больше не захочется ехать сюда. Зовут и меня к себе, да разве ж я брошу всё это своё добро! И уехать не могу и без них, моих девчонок, жить не в сла-дость. Ничего не хочется делать, руки опускаются.
-А я бы уехал. – Павел вздохнул и направился к дому.
-Легко сказать – уехать. Невидимые нити держат. Корни. Понимаешь? Вырви дерево старое с корнями и погибнет оно непременно, поливай – ни поливай».
Пашка шёл по тёплой пыльной дороге, сунув руки в карманы и выискивая на ней камушки, пинал их, тем самым сбрасывая с себя на них злость. Не приехала. Второе лето не приезжает Катя с сестрой. Скучно без них здесь. Петьки нет, и Катерина их забыла. Второе лето скукотища. Всё у ребят из рук валится. Заняться нечем, а новые идеи подбросить некому. Павел помнил взгляд Катерины. Она ему призналась в том, что очень похож Павел на её отца. Поэтому так пристально иногда смотрела она на него. Но в глубине души он хотел верить в то, что он ей нравился. Нравился так же сильно, как и она ему. Интересно, когда теперь приедут внучки бабы Оли? Любит она их. Очень сильно любит. Вот так же теперь любит Пашку и мать. В этом он убедился, когда Петька утонул. Тогда мать Пашкина долго не хотела от себя отпускать сына. В то время между ними только – только тронулся лёд. А раньше… Паш-ка остановился. Пережил он нелюбовь своей матери к себе тяжело. Не по детски.
Вспоминая своё раннее детство, у Павла перед глазами вставал Раискин образ. Эта соседская девочка была неотъемлемой частью его жизни. Раиску он помнил вечно жующей. Она была толстушкой, но шустрой и весёлой. Они играли вместе в прятки, помогали друг другу в огороде полоть огурцы, кар-тошку. Бегали вместе с остальными ребятами воровать в сад яблоки. Ходили встречать по вечерам ста-до коров. Помогали родителям загонять корову каждый в свой двор, а потом на скамеечке у дома бол-тая обо всём на свете, грызли бесконечные семечки. Им хорошо было вместе, и они дружили: белоголо-вый, худой, как скелет Пашка и как сдобная булочка, Раиска. Их родители, глядя на них, говорили:
«А ведь не плохая парочка. Раиска домовитая, сильная – зачерпнёт ведро из колодца, вытащит его и даже не крякнет. Летом только пятки сверкают – так по подворью мотается. Всё Раиска успевает; и ко-рову подоить, и за хворостом в лес сгонять раз пять за день, и глину замесить для подмазки сарая. По-допрёт юбку со всех сторон и только упругие крепкие икры туда – сюда ходят как два поршня, пыхтя в глиняной куче. Прыгают пухлые её щёки в такт этим поршням. Силища, да и только. Крепкие будут внуки». Гордилась Алёна своей дочерью, но почему-то обзывала её «Ильёй Муромцем». Пашка в ней не видел и не замечал никаких недостатков. Он вообще о ней ничего такого не думал. Для него она бы-ла другом, хорошей надёжной подружкой. Дружить Раиска умела. Не у каждого бывает такой закадыч-ный друг, как она. В любое время суток и года обратись к ней и она готова всё выполнить для всех, а особенно для него, Пашке. Сколько раз выгораживала она его из всяких передряг. Убежит, бывало в лес за малиной, а вместо этого цыплят нужно было сторожить. Ястреб раз – и нет двух цыплаков. Мать начинает кричать на Пашку, а Раиска бьёт себя в грудь и доказывает Евдокии, что она лично выдела, как Пашка махал метлой, отгонял ястреба и грудью защищал цыплят. Павел, молча, кивал головой, но в итоге всё же получал от матери затрещину, а потом был отпущен ею на все четыре стороны. Зимой Пашка деньги терял, данные матерью на хлеб. Не удержав равновесие, упал руками в сугроб, разжал кулаки – и нет денег. Искал, искал их в снегу, да не нашёл. Пришлось идти к соседской девчонке. Раис-ка тут же вынесла из дома деньги и отдала их Павлу. Была у них и тайна. Пашка с Раиской строили втайне от всех плотик, переплетали камышами между собой брёвнышки, стоя по пояс в воде. Тут же резали прутики ивы и укрепляли ими брёвна. Занятие это было не простым, требовало время и терпе-ние. Они находили такое время, когда не были нужны родителям. Тихонько выскальзывали из дома, прихватив с собой сало с хлебом и зелёный лук, уходили к плотине. Там, в высоких камышах их никто не видел. Редкие рыбачки сидели над своими удочками и не обращали внимания на суету ребят. Целый месяц они возились со строительством плота. Пашка помнит тот день, когда их судно было готово к первому испытанию. Осталось всё ещё раз тщательно проверить, что бы можно было пойти в первое плаванье. Они хотели удивить всех своих товарищей. Хотели по очереди покатать на нём по реке. Вот, кажется и всё готово. Раиска замёрзла, выскочила на берег погреть ноги, они за это время у неё окоче-нели. Пашка остался у плота окончательно проверить каждый его угол. Наконец — то он готов, их плот. Пусть маленький, но настоящий. Пашку распирало чувство гордости и счастья. Скоро они будут ис-пытывать этот свой корабль. Павел посмотрел на Раиску с большой благодарностью, ведь это она была ему помощницей в этом строительстве. Помогала буквально во всём, и если бы не она, кто его знает, построен ли был бы этот плот. Пашка посмотрел на берег, где сидела Раиска. Улыбнулся ей, махнул ру-кой, что, мол, всё хорошо, здорово у них всё вышло. И в это время он увидел свою подружку совсем в другом свете. Раиска, его соседка, его настоящий, самый преданный друг, сильная и смелая, была в этот миг точно беззащитный воробышек. Она сидела на берегу вся съёжившись. Волосы её расплелись, при-липли ко лбу, лицу, рукам и висели, доставая почти до земли. Чёрные её глаза, в которые он по сто раз заглядывал, но ничего там не находил раньше, сейчас, даже издалека сразили подростка наповал. Паш-ка стоял, открыв рот. Стоял, как парализованный Раискиной красотой. Сейчас она была похожа на ру-салку. Как будто из сказки вышла, сидела с заворожённой улыбкой, склонив на бок голову. И такая была сейчас жалкая, что робкий Пашка в один прыжок оказался на берегу. Он дрожал то ли от холода, то ли ещё от какого-то неведанного чувства. Он снял с себя ещё сухую футболку, накинул на плечи де-вочки и, присев перед ней, поцеловал Раиску в щёку. Не ожидая от неё той или иной реакции, он стремглав бросился назад, к плоту. Сначала животом, а потом и всем туловищем он завалился на плот, поднялся и встал во весь рост. Стал на нём прыгать и радостно махать руками, прыгал до тех пор, пока Раиска не рассмеялась. До этого же сидела, держа щёку рукой, как вкопанная. Она могла бы одним своим ударом свалить своего друга на землю. Никто и никогда не смел ничего подобного делать: знали, что за этим последует. Раиску все ребята боялись и уважали. Боялись за недюжинную силу, уважали за то, что заступится за любого и выручит в трудную минуту. Даже злыдень дед Семён, имея свой мото-цикл «Урал», катал по деревне только её, Раиску. В непогоду девчонка часто выталкивала его мотоцикл из ямы, которая после дождя заполнялась грязью и долго не высыхала. Эта выбоина находилась возле самого его дома и от неё у Тимофея всегда были проблемы. Мать Раискина, тётка Алёна, ругала свою дочь на всю улицу почём зря, напоминая ей о том, что она всё – таки девочка. Но Раискина внутренняя мощь вырывалась наружу, и она применяла её, где придётся с большим удовольствием. С пятилетнего возраста она могла поднять полное ведро воды, или передвинуть комод с места на место. Алёна много раз пыталась объяснить неуёмной дочери, что она девочка и ей нельзя таскать тяжести, потому как при-дёт время, и ей придётся рожать детей, и что мужу она будет нужна здоровой. На что дочь отвечала:
– Вот, вот, здоровая и сильная. – И продолжала свою силищу прикладывать и дальше в то или иное русло. Мать вздыхала, махала на дочь рукой и сокрушённо добавляла:
– Вот ведь Илья Муромец! – А потом и отступала. Дружба дочери с соседским мальчиком Павлом нра-вилось Раискиной матери. Спокойный, тихий и добрый мальчишка рос на её глазах. Хорошо влиял на её горячую и неугомонную дочь. Он её как бы уравновешивал. И когда им исполнилось по пятнадцать лет, вместе с Пашкиной матерью решили их сосватать. Просто так, по-семейному, по-соседски, на бу-дущее – вдруг, что и получится. Муж Алёны, Тимофей, говорил шутя:
– Да куда он годится для женитьбы на моей Раиски? Лет эдак, через пяток она ещё больше пойдёт и вширь и в высоту! Задавит своей грудью хилого Павла».. – Довольный и гордый за свою дочь, ладную, да гладкую, он поглаживал свои усы, смотрел на Пашкину мать и продолжал незлобно её укорять:
– Что ж ты соседка подкачала? Я тебе такую деваху сляпал, а ты мне какого-то хлюпика худого в зятья метишь». И добавлял, вздыхая – Ну да ничего, откормим булками да пирогами. Моя Алёна стряпать – мастерица!» Пашкиной матери было неловко за своего худосочного сына, она шлёпала его по затылку, в сердцах оправдываясь за его худобу»
— Сколько раз твержу – ешь больше. А он отрежет горбушку хлеба, сунет его в сахар и на улицу. В печи всегда стоят и борщ и каша, да только лень достать всё это. А мне некогда бегать за ним, что – бы его из ложечки кормить, все дни пропадаю на работе. Пашку эти разговоры о его телесных килограммах раздражали. Он вспыхивал, словно спичка и, краснея ушами, бурчал:
-Я ем столько, сколько нужно. Через силу не могу. И из ложечки не прошу меня кормить, знаю сам, где находится еда. Какой есть, такой и есть, ничего уж тут не попишешь». Павел и на самом деле ел мало. Он помнит, как специально для его аппетита тётка Алёна приводила свою дочку и сажала напротив Павлика. Им наливали по миске борща, по куску хлеба. Заставляли съедать всё, до капельки. Раиска съедала всё, а он, Пашка, только и знал, что по тарелке ложкой возить. Понимал, что не съесть ему это всё, а значит, снова получит от матери оплеуху. Он жалостливо смотрел на подругу и та, понимая его без слов, подвигала к себе Пашкину тарелку, съедая всё то, что он не смог съесть. Этим она спасала своего друга. Евдокия почему – то не любила, когда её сын читал книжки. Прячась от матери на печку, он за занавеской наслаждался интересными сюжетами и приключениями из книг. Мать Пашкина, заме-тив, что сына нигде поблизости нет, сразу сообразив, где он, лезла на печку. Полотенцем выгоняла от-туда сына и ворчала:
-Ты что, паршивец, все дела переделал? А ну, марш во двор порядок наводить!». Спасала опять же Ра-иска. Она вместе с книгами уводила своего друга к себе в дом. У Раиски была своя комната. Большая, светлая, её личная и Пашка всегда завидовал своей подружке. Раиска была единственным ребёнком и её родители баловали. Отец выделил дочери самую большую комнату из пяти. Надеялся, что Раиска не оставит родителей. Не оставит без дочерней ласки и любви, не оставит без внуков. Не оставит один на один со старостью. Видели в своей дочери они помощницу и опору в своей дальнейшей жизни. Раиска заводила Пашку к себе с его книгами, а тот испуганно озирался. Девчонка смеялась и успокаивала его:
-Да не бойся ты. Мать с отцом входят ко мне только со стуком. И нипочём не зайдут, если я не разрешу. Пашка был просто в восхищении. Его мать была совсем другой, так и следила, чтобы Пашка не зани-мался ерундой – развлечением книг, а делал нужные дела по дому. А их, этих дел, было всегда невпро-ворот. Она находила и доставала сына из всяких укромных местечек. Лупила полотенцем и находила тут же ему работу. Пашка на мать если и обижался, то только чуточку. Знал – не со зла она это делала, а от какого — то разочарования. Отец у Пашки был в тюрьме. Осталась его мать с четырьмя детьми. Жда-ла его, да не дождалась. Завёл он после тюрьмы себе другую семью. Приезжал попрощаться с детьми, признался во всём и ушёл навсегда, оставив жене четверых ребятишек. Мать Пашкина тогда чуть с ума не сошла. Павлику в то время было два года. Без отца жили впроголодь, но Евдокия, Пашкина мать старалась хоть что – то передать мужу в тюрьму. Однажды он прислал из тюрьмы письмо, что ему нужна большая сумма денег и тогда его быстрее отпустят. Евдокия от радости и сдуру продала корову, да ещё одолжила сколько – то денег у людей и отправила своему Степану нужную сумму. Старшие девчонки ревели по кормилице Зорьке, но мать их утешала:
«Зато скоро наш папка вернётся. А корову мы другую купим». До тюрьмы Пашкин отец работал в ма-газине продавцом. Раньше практиковалось такое, что продукты можно было брать в долг. Имелась в магазине у продавца амбарная книга, в которую и записывали должников. У Степана, Пашкиного отца, тоже имелась такая книга. Но однажды нагрянули с проверкой ревизоры. Подсчитав недостачу магази-на, без всяких объяснений и отговорок забрали Пашкиного отца и увезли в районный центр, где и определили ему срок в три года. Дуся была сама не своя. Председатель успокаивал Евдокию как мог:
– «Не убивайся ты так, Евдокия. Чем можем – поможем. Рассмотрят ещё раз, разберутся. Мы напишем ему хорошие характеристики. Да адвоката найти надо. Не успеет твой Степан до тюрьмы добраться, как уже и назад вернётся. Разберутся, да глядишь, и вовсе отпустят. Через неделю и вернётся, неделя – это не срок».
– Для тюремной жизни этот срок может и не большой, а для моей с четырьмя детишками жизнь мёдом не покажется даже и в один день.» – И потекли Дусины дни без Степана в ожидании каждого нового дня и почтальонши Тони. Не ожидала несчастная женщина, что в ее судьбе, ее семье будет в обиходе такое холодное и страшное слово – тюрьма.
Не попадая до этого в такие передряги, Степан и волновался и в то же время не мог поверить, что его могут осудить. Тем не менее, это произошло. Определили его в местную тюрьму. Находилась она в черте города. За высокой бетонной стеной тюрьмы Степан слышал гул трамваев, троллейбусов и всю городскую бурлящую жизнь. В тюрьме ему прочитали лекцию о нравственных качествах человека. По-том объяснили новенькому порядок жизни в лагере и добавили:
– Тюрьма, дорогой ты мой, это не только злодейка и не только наказание, а переосмысление каждого советского гражданина своей жизни, случайно или преднамеренно сбившегося с правильного пути. По поведению заключённого определяется характер его и обязательно учитывается хорошее, надлежащее его поведение.
Степану присвоили номерок, определили в пошивочный цех, объяснили, что деньги, заработанные им, будут выданы в конце срока. Получив почти пустой матрац, он отправился в камеру. Камера была пу-ста, все были на работе. Вечером же собрался народ. Были все вялыми и кислыми, никто ни с кем не разговаривал. Степану это понравилось – можно будет подумать и поразмышлять обо всём. Ближе к ночи все взбодрились, стали играть в карты, лезли с расспросами к Степану. Ночью ему не спалось. Новое и совсем никчёмное для него место обитания. Потом оглядев спящих рядом с ним сокамерников, вздохнул и подумал:
« Чем я теперь лучше их? Может быть, так же случайно попали сюда. Не враги же они народа? Ничего» успокаивал себя Степан.
«Здесь тоже люди. Я постараюсь из — за всех сил, что бы выйти отсюда побыстрей.» Утром повели всех на работу. Показали что и как, и Степан превратился из продавца магазина в швею моториста. В цехе шили куртки для лесорубов и спецодежду для строителей. Стук машин заглушал его мысли. В ушах от непривычки всё звенело. Постепенно он привыкал к этому и уже через неделю мог в свои рабочие часы спокойно думать о доме, о Дуне и своих детях.
Дни шли за днями.
Домой он писал, что скучает по детям, по маленькому Павлуше и по ней, Евдокии. Обещал, как про-изойдут какие изменения, тут же даст знать. Степан передавал привет другу Тимофею и его семье, председателю. В конце письма он всех крепко целовал и ещё раз просил жену о нём не тревожиться. Пройдёт время и он будет дома. Ему хотелось на крыльях улететь к своим родным и любимым людям. Как там Павлик? Каждый день они выглядывали с Дусей какую нибудь перемену в маленьком сыне. Он рос и радовал их, был спокойным и забавным. Сестрёнки с радостью с ним возились. Дом был наполнен счастьем и любовью. Евдокии завидовали бабы, а Степана подкалывали мужики:
– Добился всё-таки ты, Стёпка — на четвёртой ходке всё же получился малец» – Евдокия со Степаном ни на кого не обижались. Счастье не позволяло это делать.
Степан жил воспоминаниями о доме, старался работать и работать. Всё было у него можно сказать, хо-рошо. Он отсчитывал свои прожитые дни в тюрьме и очень старался своим добросовестным трудом и хорошим поведением приблизить встречу с Дусей и детьми. Он уже знал, что если покажет себя с хо-рошей, положительной стороны, то его могут освободить досрочно. На это и был сейчас настроен Сте-пан. Не свяжись он с рыжим конвойным, с этой мразью, то ничего бы плохого со Степаном не про-изошло. Отсидел бы он положенный ему срок, или даже досрочно освободился бы. Так нет. Подвела Степана его доверчивость. Случилось это через шесть месяцев отсидки его в тюрьме. Этот рыжий конвойный по прозвищу «Леший», не одного уже заключённого «наколол». Уже не один от него по-страдал. Некоторые замышляли эту крысу просто убить. Да кому охота за этого паршивца торчать всю жизнь на зоне. Злые на него были многие осуждённые. И те, кого он уже обманул, и те, кто с ним не хотел ввязываться ни в одно дело. Даже сотрудники тюрьмы его не больно — то жаловали. Он был вёрт-ким и скользким. Сквозь зубы говорил свои пошлости заключённым, ехидно улыбался. Вечно что-нибудь жевал и сплёвывал. В общем, очень паразитический вид имел этот «леший». Вызывают одна-жды Степана в кабинет начальника тюрьмы. Степан шёл и думал, может, с его делом разобрались, пе-ресмотрели, да решили отпустить его на все четыре стороны, мол, пусть топает в свою деревню к жене и свои четверым ребятишкам. Жаром обдало от такой радостной мысли Степана. Он шёл по гулкому коридору с заложенными назад руками и думал-гадал, зачем же его вызывают? Вдруг позади себя услышал шёпот конвойного, того самого Лешего:
« Егоров, хочешь выйти досрочно?» Степан приостановил шаг и хотел на него оглянуться, тот на него тут же рявкнул:
«Да не оглядывайся ты. Вот бестолковый! Ты иди себе, только помедленней и слушай, что буду гово-рить. Срок твой только начался, а там, глядишь, и ещё накинут сверху. Так бывает. Даже если и не накинут, хорошего мало. Здесь один день, словно год проходит. В общем, так, если хочешь умотать назад в свою деревню пораньше, жене под бочок, могу подсобить, и не шибко радуйся – я не каждому иду вот так на выручку. Деток мне твоих жалко и бабу. Одна ведь, небось, управляется, а что если устанет, выдохнется и не выдержит – найдёт себе другого помощника? А может тот и сам уже нашёлся. Степан остановился, напрягся весь, стиснул зубы и сжал кулаки так, что те побелели. «Леший» это за-метил и понял, что зацепил за больное, на что и рассчитывал.
– Вот, вот, ни дня тянуть нельзя. Это у нас тут жизнь останавливается, а на гражданке она не стоит на месте. Подумай об этом хорошенько. Тут уже многие судьбы свои сломали, а ты молодой ещё. Тебя мне жалко. И на чудо не надейся. Здесь никто никому не нужен, каждый сам по себе. Каждый вновь при-бывший сюда, грезит о скором возвращении на волю. Каждый думает, что попал случайно и позаботят-ся о нём сердобольные дяденьки. Сразу заруби себе на носу – это наивные детские мечты. Знаю, о чём говорю. Не первый год здесь. Так что, если надумаешь, дашь знать. Всего то и надо пятьсот рублей для адвоката.
– Да где ж я такие деньги раздобуду?
– Родные пусть похлопочут.
Подумав немного, Степан проговорил:
«Не хотелось бы, что бы моё письмо прочитало начальство. Неудобно просить деньги у жены».
– Вот дурень! Депешу я переправлю, минуя лишних глаз, это уже не твоя забота. И деньги так же пере-дадут через надёжного товарища. Я многих так выручил. И тебе помогу. Условие одно и единственное – не слова никому об этом разговоре». Вот и пришли. – «Леший» постучался в дверь начальника, ввёл заключённого. Доложил всё по форме и встал у двери. Начальник тюрьмы, бывший военный был в хо-рошей выправке, но немножко хромой на одну ногу. Взяв портсигар, собираясь закурить, прошёлся по кабинету, затянулся сигаретой, остановил своё взгляд на Степане. Тот стоял как вкопанный и ждал своей участи. Наконец услышал:
– Егоров Степан Яковлевич?
– Так точно товарищ начальник! – И встал навытяжку, как в армии.
– Так вот мы где с тобой встретились. А ты садись, садись. Вот, если хочешь, закуривай. – Он протянул удивлённому Степану портсигар, и продолжил:
– Я тебя должен был найти ещё давно, сразу после войны. Дело в том, что с твоим отцом мы всю войну прошагали бок о бок. Всё знали друг о дружке. Сроднились мы на фронте и были, не разлей вода. По-чти перед самым концом войны он погиб и не забыть мне тот день. Под Берлином в лесу лагерь разби-вали, пошли полюбоваться зелёной молодой листвой. Весна была в разгаре. Война заканчивалась. А мы были такими молодыми, вот как ты сейчас. Похож ты на отца Степан, и паспорта не надо. Ну вот, хо-дим, дышим полной грудью, глотая чистый воздух, и так хотелось жить! Клятву друг другу мы давали. Семьи известить, поддержать, если что. Тогда мы расслабились, забыли всё на свете. Помню, мы тогда с Яшей развеселились, бегали меж деревьев, догоняя друг друга, шалили как мальчишки. Всё это неожиданно прервалось от вспышки гранаты. Немцы засели там же в этом лесочке, а мы на них напо-ролись. Меня контузило, Яша покалеченный шептал мне:
«Найди моих жену и сына». Закрыл я тогда глаза твоему отцу Степан. Закрыл, а сам был в полуобмо-рочном состоянии, собрал свои силы, дополз до своих. Схоронили мы Яшу, а я уже очнулся в госпита-ле в Москве. Да и то, всю память растерял. Долго там провалялся, но память не возвращалась. Потом постепенно вспомнилось всё, да вот адрес ваш улетучился из памяти навсегда. Я так хотел вас разыс-кать, да это ж как иголку в стоге сена. Предложили мне эту должность. Ты не огорчайся, в тюрьме тоже работают люди хорошие. Читал я твоё личное дело, ничего в нём страшного нет. Оступился ты, ну да это дело поправимое. Хоть и требует закон статьи по твоему делу, ну всё же Родина даёт шанс на ис-правления ошибки. Не такая уж лихая вина на тебе. У моего друга не могло быть плохих детей. И я тебе Стёпа попытаюсь помочь». – Они долго беседовали. Дмитрий Захарович называл Степана сынком, и заключённому Егорову было тепло по домашнему от этих его слов. Степан вышел от начальника тюрьмы с хорошим и тёплым чувством. Они договорились, что как всё уладится, съездят на могилку отца Степана. Ведь он до сих пор не знает, где сложил голову его отец, боец Егоров Яков. «Леший», заждавшийся заключённого Егорова, ехидно проговорил ему:
– Чай что ли распивали? Пошли, давай!» – Злобно проговорил «леший», и двинул Степана винтовкой в спину. Ничего плохого лично ему, Степану, этот маленький, с хитрым лицом лисицы, конвойный, не делал. Но всегда, когда его лицо показывалось в дверях или в окошке камеры у заключённого Его-рова пробегали по телу неприятные холодные мурашки. То ли потому что у «лешего» редкие маленькие зубы, и он постоянно сплёвывал сквозь них. То ли походка была надменной. А может его голос, ехид-ный и ядовитый угнетал Степана. Так, или иначе, он напрочь выбросил из головы то, что тот ему предлагал. У него теперь есть белее надёжный человек. Дмитрий Захарович сможет ему помочь, ведь никакой беды от Степана никому не было. Недостачу они с Дусей внесли, а значит, всё может и обра-зуется. Дойдя до камеры, «леший» напомнил:
– Всё остаётся в силе. Как надумаешь, дай знать. – И закрывая за Степаном дверь, добавил тихо и ехид-но:
– Одинокие молодые бабы, словно мёд для мужиков» – Потом открыл окошечко камеры, добавил:
– О детях подумай, папаня!» – И окошко резко захлопнулось. Степан вздрогнул, но через несколько минут взбодрился, вспомнил, что сегодня познакомился с другом своего отца. Теперь он знает, где по-хоронен отец и Дмитрий Захарович пообещал свозить Степана на то место. На душе было спокойно, была уверенность в том, что теперь всё будет хорошо. Поможет ему друг отца, обязательно поможет. Нехорошо вышло, опозорил сын память своего отца, прошедшего достойно всю войну. Степан взвол-нованно заходил по казарме. И попал то из — за ерунды, тем не менее, топчет сейчас коридоры тюрьмы. Скорее бы наступило завтра. Завтра он на работе сделает не полторы нормы, а две. Будет работать без перекуров и обедов. Теперь он должен доказать, что он не самый худший сын погибшего на фронте друга Дмитрия Захаровича. Степан стал дожидаться с работы своих сокамерников. Прибрал в камере, красиво заправил все кровати. Настроение было приподнятым. За неделю, после разговора с начальни-ком тюрьмы, Степан добился больших результатов в работе. Он один, из всего пошивочного цеха по-бил рекорд в две с половиной нормы. Мастер назначил Степана бригадиром, зачитал грамоту на вечер-ней проверке и добавил от себя лично бодрые слова в адрес заключённого Егорова и ходатайством о досрочном его освобождении. Слова Лешего постепенно забывались. Степан отдавался весь работе. Он втянулся в эту работу и для себя сделал открытие, что стучать на машинке, из которой выходят полез-ные вещи, очень даже приятно. Никогда не думал Степан, что шитьё не только бабское дело, а даже со-всем наоборот. Не останови его, он бы так и стучал, выводя на материи ровные красивые швы. Одна-жды утром, после развода Степана отправили не в пошивочный цех, к которому он так уже привык, а на другое место работы. Сегодня он отправился в столярный цех. Шёл и думал: Зачем такие перемены? Ни к чему они были Степану. Может быть, на какое – то время его забрали из пошивочного? Так всё шло хорошо и вдруг – на тебе. Делать нечего. Зашёл сначала в большую столярку, где всё гудело и сту-чало. Здесь были двери, оконные рамы, табуретки и различные деревянные заготовки. Каждый из за-ключённого занимался своим делом и к кому обратиться, что – бы приступить к работе, Степан не знал. Внимания здесь на него никто не обращал. Услышал, наконец – то громкое, сквозь грохот и шум:
«Егоров? Тебе не к нам, тебе в другой цех». Мастер указал ему другую дверь. Степан вышел. От невы-носимого шума его голова не сразу освободилась от стука в висках. А через какое – то время он заметил ещё одну дверь в углу. Это был ещё один столярный цех, но только маленький и работал там всего один человек. Степан подошёл к двери, сразу её открыть не решился. Он вдруг вспомнил, что заведует этим цехом Буча, верзила неопределённого возраста, человек суровый и загадочный. Он мог одним своим взглядом убить. Волосатая его грудь, а так же и руки навевали страх даже у бывалых заключён-ных. Похож был он на цыгана и имел поблажки от начальства за свои золотые руки. Многие заклю-чённые старались от этого Бучи держаться подальше. Неизвестно, сколько бы ещё стоял Степан и со страхом смотрел на ручку двери, Но вдруг эта ручка вздрогнула и дверь открылась. В проёме двери по-казалась огромная фигура Бучи:
«Ну что уставился? Долго ещё я тебя буду ждать? Работать кто будет»? Степан не успел сделать и шага, как был заграбастан Бучей и водворён в цех. В маленьком столярном мирке царил порядок. Всё было резным и настолько красивым, что у Степана улетучился страх, и возникло огромное чувство уваже-ния к Буче. Ясно было, что вся эта красота была сделана его руками. Слышал он от ребят, что уважает его талант к резьбе по дереву всё начальство без исключения. Прощают ему всё и разрешают многое, недозволенное для других. Степан вздрогнул от зычного голоса:
«Долго будешь витать в облаках, пипетка? Надо же, какой блатной выискался! Вот навязали на мою шею блатничка. И из этого хлюпика я должен сделать настоящего столяра! Ну и удружили мне! » Он пренебрежительно посмотрел на своего ученика, угрожающе рявкнул:
«Шаг вправо, шаг влево – расстрел. И я не шучу. У меня тебе здесь, не там! В этих стенах я заправляю и порядок мой строг. Сюда попасть — мечта каждого идиота». Степан слушал хозяина мастерской, а сам вспоминал слова сокамерников, что лучше бы попасть в пошивочный или большой столярный цех, чем в лапы непредсказуемого верзилы Бучи. Зачем это его сюда определили? За что? Мысли Степана пре-рвало грозное:
-Кому пришла в голову дурная мысль, что – бы из тебя, суслика, сделать специалиста?» Увидев испуг в глазах новенького, Буча, вдруг сказал мягким голосом:
«Ладно, мне будет веселее, а то всё один, да один. Надоело. К тому же жалование обещали поднять». Потом пожал плечами, произнёс:
-Хотя, зачем оно мне? Эти – то деньги не знаю, куда девать! Для Бучи деньги не важный фактор жития. Мусор это. Не золотом определяю я богатство человека, а чистотой его души. Ты видел хоть одного та-кого человека, пипетка? Что – бы только бескорыстие, искренность и совесть жила в его душе». Буча сидел в кресле, напоминающий трон. Ножки кресла стояли на дугах, что бы можно было качаться. За-тейливая резьба на подлокотниках и спинке кресла, давали понять, что эта работа поистине мастера зо-лотых рук. Кресло, наверное, было покрыто не одним слоем лака, так, как оно переливалось, когда Буча начинал на нём раскачиваться. Восседая с видом важной персоны, верзила курил трубку, пуская дым под потолок. Не дожидаясь ответа, Буча продолжал сам себе отвечать: «Я с такими не встречался. Кру-гом одни подхалимы, предатели и хапуги. Ты тоже из их числа». Хозяин мастерской что – то ещё гово-рил, уставший, наверное, от своего одиночества, но Степан уже его не слушал, а думал о том, как должно быть этот угрюмый и озлобленный на весь мир, человек, был кем – то в своей жизни обижен. От него просто искры летят. От недоверия к людям, от нелюбви к каждому из них. Не допустить бы до себя такие мысли. Это убивает желание жить и надеяться на то, что самое лучшее ожидает тебя впереди. Нужно только с достоинством преодолеть эту чёрную полосу. Она есть обязательно у каждого из нас. Степан взял себя в руки, прогнал прочь от себя страх, навеянный, угрожающим видом этого человека и приготовился ждать от него любые поручения. Буча, высказав всё наболевшее новенькому, уловил его интерес к его уютной мастерской, особенно к креслу, произнёс уже не так пренебрежительно:
«Я здесь король. Сам всё делал и это кресло тоже, на нём ещё ни одна гнида не сидела. Только я имею право на нём сидеть. Твоя вон та табуретка. Она, кстати тоже вся резная, давно её делал для себя, пока не было этого кресла. Степан только сейчас заметил у тумбочки табурет. Он на самом деле был краси-вый. Был украшен резьбой и покрыт несчётно раз тёмным лаком.
«Дарю пока тебе, но плохо будешь работать, будешь сидеть, как все вшивые, на обыкновенном зачу-ханном казённом стуле. Обедать будешь здесь же, под моим зорким оком. Для твоей безопасности и мо-ей. Своих в обиду я не даю. А теперь, пипетка, мне с тобой некогда лясы точить, сам до всего доходи. Будешь смотреть и сам учиться. Под ногами у меня не путайся, не люблю». Он медленно и нехотя встал с кресла, взял какие – то заготовки и, забыв о существовании ученика, присланного к нему для позна-ния столярного искусства, приступил к своему делу. Деревянные болванки крутились на верстаке, пре-вращались на глазах во что – то фигуристое. Движения Бучи были несуетливыми, каждый шаг, каждое движение его руки были отработаны и отшлифованы до доли секунды. Нет, никогда так у Степана не получится. Он вздохнул, вспомнил, как хорошо всё у него получалось в пошивочном цехе. И мастер был им доволен. Он обещал Степану написать ходатайство начальнику о перевыполнении плана за-ключённого Егорова. И очень удивлялся его переводу на другое место работы. А теперь что? Переква-лифицироваться на другую профессию – это значит упустить драгоценное время. Поразмыслив немно-го, он вдруг понял, что это дело рук Дмитрия Захаровича. Знал он, наверняка, что там в пошивочном, можно заболеть лёгкими. В цехе кашляли почти все, но никто на это не обращал внимания. Кашлял и Степан, не предавая этому никакого значения. Теперь же начальник лагеря решил немного оградить его от шума и пыли, Но хорошо это или плохо? Степан был в недоумении. Даже Буча удивился – в эту столярку он попал не сразу, метил в неё давно и попал только тогда, когда прошёл все круги ада. А этот, пипеточный, не успел хлебнуть тюремной жизни, сходу сюда. Всё же Буча понимал, если присла-ли, значит так надо. А тут и начальство объявилось. Открылась дверь и в столярку ввалились трое; сам начальник тюрьмы, его зам. и с ними гражданский мужчина. Дмитрий Захарович поздоровался с за-ключёнными, обращаясь к Буче, кивнул на Степана:
«Будешь обучать его столярному делу. Сделай из него, Ваня, настоящего мастера, такого, как и сам. Ему это пригодится». Дмитрий Захарович улыбнулся Степану, кивнул ему, что, мол, всё будет хорошо и пе-решёл к делу, за которым и пришёл. Обращаясь всё ещё к удивлённому Буче, стал показывать ему ка-кой – то чертёж. Буча, отбросив все свои ненужные догадки, переключился на эскиз. Покрутив его так и сяк, почесав заросший затылок, произнёс убеждённо:
«Сделаем, только нужно время. Торопиться в таком заказе – просто грех. Сами знаете, товарищ началь-ник, плохо делать я не умею. Поэтому срок мне заказа не назначайте. Как только я сам лично останусь доволен своей рабой, так сразу же Вам сообщу». Гость поторопился успокоить мастера:
«Время ещё предостаточно, я думаю, что всё успеется в срок. Но Вы всё же постарайтесь». Заказчик не-доверчиво поглядывал на чёрного, как цыган, заключённого, переводил взгляд на начальника тюрьмы. Тот, поймав на себе его взгляд, поторопился успокоить, что всё будет в лучшем виде. Когда все поки-нули помещение столярки, Буча – Иван произнёс:
«Вон ты, какую защиту имеешь! Теперь понятно. Так бы сразу и сказал. Он что тебе, родственник?». Степан ответил:
«С отцом моим всю войну прошли». Буча немного оттаял:
«Вот смотри, какая задача нам с тобой дана и огромное доверие оказано». Степан рассмотрел на эскизе деревянного коня и детскую кроватку. Удивился и тихо произнёс:
«А что, в магазине всё это разве нельзя было купить? Ведь всё ж продаётся». Буча посмотрел на своего ученика с презрением и громко сказал: «Пипетка, ты и есть пипетка. Ничего в красоте и в искусстве не понимаешь. Разве можно в магазине купить то, что мастерит Буча! Дурень ты! Мы будем шедевр ваять, а ты; магазин, магазин. Разные фигурки будем точить. Непростой ребёночек будет спать в этой колы-бельке. И не пристойно мне подводить нашего уважаемого начальника тюрьмы. Он так же, как и тебе сейчас, очень даже помог. Я в долгу перед ним. И вообще, пока здесь работает Дмитрий Захарович, жить можно». Высказав в адрес Степана ещё несколько неласковых фраз, грубо приказал:
«А ну, тащи мне вон те заготовки». И добавил свою поговорку: « Здесь тебе тут не там»! Порученное им с Бучей задание, связанные с детскими вещицами, подняли Степану настроение. Буча, со знанием дела, с карандашом за ухом, вымерял, чертил, рисовал, садился на свой трон покурить, думал, снова вставал и подходил к чертежу. Ещё никогда не приходилось выполнять ему такой заказ. Степан суетил-ся, хотелось угодить мастеру. Он уже три раза подмёл пол в помещении, налил воды в умывальник, сложил аккуратно брусочки и вынес стружки. Подмёл у входа. Пружина, придерживающая дверь, скрипела. Но после грохота в пошивочном цехе, Степану показалось это безобидной мелочью. Скрипит и пусть себе скрипит. Да только вдруг Буча заорал сердито:
«Да не скрипи ты мне на нервах, не мельтеши! Замри и спрячься!» Степан не знал, куда себя деть от безделья. После пошивочного цеха, где болела и не гнулась спина от выполнения план, теперь сиди и ничего не делай. То, что он сделал, так это и работой нельзя назвать. Непривычно как – то. За стеной, в другом большом цехе кипела работа: слышен был стук молотков и пил. Буча же сам сидит и ему, Сте-пану не даёт шевелиться. Досиделись так молча до обеда. Молча пообедали. Раскурив послеобеденную папироску, мастер приступил к делу. Степана это взбодрило – может быть и ему какое – то задание предложит Буча. Но не шевелился – боясь нарушить мысли мастера. Наконец – то Буча позвал своего ученика и попросил подать заготовки из реек. Степан кинулся в угол за брусками и тут же получил от своего учителя оплеуху. Незадачливый ученик свалился на пол, с недоумением глядя на Бучу.
-Это тебе за то, что – бы не суетился. Не люблю суеты. Здесь, тебе тут не там. Запомнил?
-Вот теперь запомнил
— Тогда поднимайся и за дело.
День ото дня у них с Бучей налаживались отношения. Продвигалась и работа. Степану пока доверялось работы не очень ответственные. Он чистил и шлифовал шкуркой детали и заготовки, варил клей, мыл и убирал в мастерской. Чай Буча заваривал сам. Не доверял это делать Степану, а тот и не обижался. Главное, что всё между ними потихоньку налаживается. Буча очень любил церемонию чаепития. Отно-сился к этому процессу весьма уважительно и серьёзно. Находил в этом некое общение самим с собой. Перед тем, как бросить заварку в большой запарник, он долго его прогревал, заливал после этого воду, накрывал чайник и ждал несколько минут, выкуривая одну сигаретку. Только после этого, не торопясь, высоко поднимая чайник над алюминиевой кружкой, медленно её наполнял ароматным душистым ча-ем. Брал большой кусок сахара и, вприкуску начинал пить чай. При этом он закрывал глаза и не любил, если тревожили. А вот после чайной такой церемонии с мастером можно было говорить обо всём. Та-кие минуты их сближали. Дело своё столярное Буча любил. Покуривая блаженно свою трубку после чаепития, он говорил : «Нет в этой жизни, пипетка, лучшей профессии, чем столяр. Сделали, например, на заводе стол или комод. Тяп – ляп и в магазин его на продажу. Никакой изюминки, никакой радости нет в тех вещах. И я сомневаюсь, что покупатель доволен остаётся от такой покупки. А если к Буче придёт заказ на тот же комод или стол, так это будет изваяние, шедевр! Вещь, которую мастерит Буча, должна быть на высоте. Я сначала представлю эту вещицу, и только потом приступаю к её изготовле-нию. Знаешь, сколько я заказов переделал? Всяким «шишкам», всему нашему начальству. В церкви все подсвечники моими руками сделаны. Мне всё равно, что и кому делать. Главное, что бы из моих рук вышло такое, что бы человек ахнул от восторга. А вообще-то, по большому счёту, это нужно мне само-му. Вот тебя, пипетка, прислали ко мне, сделай, мол, из него мастера. А таким нужно родиться. Откуда я знаю – что ты думаешь, какая твоя душа? Именно душой нужно всю эту красоту ваять. В общем, смотри, и сам доходи до сути дела. Кто знает, может, что и выйдет когда нибудь из твоих рук умная вещичка? Дмитрий Захарович прав – наше ремесло всегда и везде пригодится. Деньги опять же всегда при тебе будут. У меня их уже столько, что и девать некуда. Я их не беру, но заказчик всё равно их мне даёт. Вон складываю в коробку от чая. Не знаю, что с ними делать. На воле то меня никто не ждёт. А здесь ещё долго мне придётся столярничать. Буча, напившись крепкого чая, раскраснелся, раздобрел, полез за коробкой в тумбочку, которая так же была расписной и резной. Оттуда вытащил большую, же-лезную коробку из — под чая, открыл её, показал Степану. В ней были, аккуратно свёрнутые в трубочку, деньги:
– Вот сколько денег, тут вот в коробке и спят. Нам с тобой их надолго хватит. Научишься моему реме-слу, так же будешь складывать в коробочку деньги. Никому не позволено, а нам можно. Только это тайна, хотя многие знают, что у Бучи имеются деньги». Он вздохнул, закрыл коробочку. Степану стало неловко, от того, что Буча открыл ему свою тайну, но подумал:
«Вот бы так научиться и мне работать». У Степана зародилась мысль – во что бы то ни стало, стать от-менным столяром. Настоящим мастером своего дела. И в колхозе пригодилась бы эта работа, и им с Ду-сей было бы подспорье. У Степана тут же зачесались руки по столярному ремеслу. Шло время, Степан так увлёкся своей новой работой, что очень огорчался, когда смена заканчивалась. Буча оставался, ему разрешали работать в любое время, а Степану нельзя, он уходил строиться, а потом и в камеру. Кроват-ка и лошадь — качалка у них с Бучей получались очень красивые. Тут же решил, как только вернётся домой, то обязательно вырежет и Павлику такую лошадь.
« Как они там?» Он очень боялся, что когда вернётся, то сын его не признает. Прошло два месяца с мо-мента знакомства Степана с Дмитрием Захаровичем. Пока же от него нет никаких намёков о выходе на волю. Степан очень скучал по жене, а утром просто бежать хотелось к ней. Днём он старался забыться и уходил с головою в работу. Постепенно, с разрешением Бучи, Степан освоил станок. Ему нравилось работать с деревом, нравился запах стружки, жужжание крутящейся болванки и то, как она потом пре-вращается в ту или иную фигуру. Буча замечал в своём ученике неплохие задатки столяра. Степан за это время не раз ещё получал подзатыльники от своего мастера. Были и синяки, и кровь из носа была. Но он всё сносил стойко, успокаивая себя словами Бучи: «Это мне, тут не там!» И на него не обижался. Душу Ивана Степан раскусил давно – была она у него доброй и щедрой. Он занимал всем в долг день-ги, и потом тут же об этом забывал. Подбирал брошенного котёнка или собачку, тащил их к себе в цех, кормил их и разговаривал с ними как с детьми. При этом мог излупить человека в кровь, который ему не нравился. А не нравились ему такие, например как «Леший». Хитрый и пакостный конвойный вы-зывал у Бучи чувство гнева. Бывало, оставался Буча в мастерской, работая допоздна, так «Леший», ес-ли дежурил, непременно раза три в час к нему наведывался. Другие дежурные никогда не заходили к нему – не мешали. Видят свет в его мастерской, ну и ладно – работает Буча. А этот «леший» наглым своим видом и бесконечными визитами просто досаждал Бучу. Однажды тот не выдержал и врезал ему по лицу. Рыжий писал докладную начальству, бегал по всем инстанциям, брызгал слюной и кри-чал, что згноит Бучу в тюрьме. Но умное начальство прикрыло это дело быстро, и Буче ничего не было. Только пожурили малость в кабинете при «лешем» для приличия и успокоения его души. « Леший» долго грозил верзиле из столярного цеха, обещал, что выведет его на чистую воду, и затаил на него злой умысел. На этом всё и закончилось. Наступил день, которого с нетерпением ждали Буча и Степан. Пришло то время когда можно уже наносить лак на кроватку и лошадь-качалку. Этот момент был за-вершающим в их работе. Нанесение первого слоя лака Буча своему ученику не доверил. Он сам всё ос-новательно лачил. После первого слоя, когда тот высох, Буча передал кисточку Степану. Сам же воссе-дал на своём троне и, довольный работой, покуривал не спеша, следил за работой пипетки. Всё у них вышло, словно из сказки. Буча и Степан очень гордились тем, что у них получилась такая красота. Го-тово. Можно будет доложить главному мастеру с большого столярного цеха. Заходил тот к Буче редко, хотя был и мастером над ним. В его дела старался не соваться. Заходил изредка, что бы доложить начальству о самом главном, о сделанной работе. «Лобзик» Веня пришёл в мастерскую к Буче, похва-лил за работу. Долго восхищался и удивлялся вырезанной, словно ажур, кроваткой, и великолепной лошадью. Веня причмокивал губами, качал головой и наконец, произнёс:
– Ну, Буча, премия тебе обеспечена! Вот порадуешь начальника, да и заказчик будет довольным. Он убежал докладывать о сделанной работе. У Бучи со Степаном начался обед, сегодня Буча разрешил чай заварить Степану. Сам же сидел чинно в своём именном кресле и любовался работой. Долго смотрел на всё это и вспоминал что-то своё. Степан порхал тихо по мастерской, как бабочка. Прогревал кружки для чая, сыпал в них заварку, наливал кипяток. И вдруг Буча произнёс:
– Разрешаю тебе, пипетка присесть в моё кресло. – Степан хотел было отказаться от такого неожидан-ного предложения, но мастер решительно повторил:
– Садись. С сегодняшнего дня ты полноправный член моей маленькой семьи, в этой маленькой комор-ке. Я позволяю тебе пользоваться станком всегда, когда ты захочешь. И распоряжаться всем, что здесь находится. – Буча насильно усадил своего застенчивого ученика в кресло и полез куда-то за верстак. От туда достал пыльную корону из железа, вытер её рукавом и водрузил на голову Степана.
– Объявляю тебя мастером своего дела. Испытания ты прошёл успешно. Учиться столярному искусству нужно всю жизнь. Но то, чему ты научился, даст тебе возможность в дальнейшем самому совершен-ствоваться. Основы столярного дела ты приобрёл. Теперь можешь некоторые заказы выполнять само-стоятельно, без меня». Новоиспечённый мастер по дереву, сидел с кружкой в руке и смеялся. Степан был счастлив до слёз. Наконец – то он причислен в ряды столяров. Теперь он не пипетка. Теперь он может сам пробовать любую работу на верстаке. А самое главное – он заслужил доверие своего масте-ра. Буча снова полез под верстак, и в его руках появилась бутылочка с коньяком.
«Сегодня можно, мы совсем понемногу». Он говорил хорошие слова, а потом вежливо попросил коро-нованного своего ученика освободить трон. Пообедали сытно, не спеша. Поговорили мирно о том, о сём, а после обеда Веня привёл в мастерскую Дмитрия Захаровича. Начальник тюрьмы был просто в восхищении от выполненного заказа:
«Учись, учись, Егоров, пока есть ещё настоящие мастера, как Иван». Буча произнёс спокойно:
«Для дитя старались. Со злом в сердце такие вещи не получились – бы. Дитё, оно же словно ангел и по – другому нельзя». Степан смотрел на бучу и уловил в его глазах грусть. Может своё детство вспомина-ет? Каким оно было у Бучи? Может неудачным? Степану захотелось сделать для сурового мастера что – то хорошее, но что? Дмитрий Захарович ушёл звонить заказчику, торопился обрадовать его, что всё сделано в лучшем виде, как и обещалось. Степан продолжал думать, как отвести от Бучи его печальные мысли. Ничего умного не придумав, нарушая думы мастера, тихо сказал:
«Ваня, давай пить чай, а то остынет. Ты же горячий любишь». Буча поднял на Степана глаза. Они были влажными. Так и есть – вспоминал своё детство. Вдруг он, смахивая навернувшиеся слёзы, сказал громко и весело:
«Давай, Стёпка, тащи к моему трону тумбочку, гулять будем. Отметим с тобой завершение нашего де-ла. Не бойся, это тебе тут не там, никто тебя не обидит, пока с тобой Буча». Впервые мастер назвал Степана по имени, обходя обидное – пипетка. Буча сначала не понял, почему его ученик стоит как вко-панный посреди мастерской с двумя кружками в руках. Потом сообразил в чём дело, улыбнулся:
«Само по себе выскочило у меня на устах твоё имя, значит, пришло то время, когда я могу смело впус-кать тебя в пространство своей души. Поистине, теперь ты не пипетка». Он встал с кресла, поспешил на помощь Степану с оформлением обеда. Получился вполне праздничный стол с бутербродами из кон-сервов. Варёная картошка в мундирах с маслом и луком дополняла пиршество. Но нужно было торо-питься, после обеда должны забрать заказ. Заказчик остался довольным от прекрасной работы. Он смот-рел на лошадку, на кроватку и не находил слов – неужели так можно было сделать! Его малыш, которо-го они с женой ждали десять лет, будет обживать эту красоту. А как жена будет рада! Пожилой мужчи-на с благодарностью смотрел на Бучу, потом на Степана, полез торопливо в карман и достал деньги. Волнуясь, проговорил, обращаясь к начальнику лагеря:
«Позволь мне, Захарыч, отблагодарить ребят за их труд. Не ругай не их, не меня, но заслуженный зара-боток они должны получить». С этими словами он протянул Буче свёрнутые в кучку деньги, добавил: «Поделите сами». Дмитрий Захарович произнёс, рассматривая изумительную расписную лошадку:
«Я ничего не видел, ничего не знаю. Но всё равно ещё и ещё раз выношу своим подопечным большую благодарность за их золотые руки». Затем обратился к Степану:
«У нас всё получится, Егоров». Проводив гостей вместе с подарками для новорождённого, Буча и Сте-пан вернулись к себе. Маленькая их мастерская выглядела теперь сиротливо. Детство из неё исчезло. Степан чувствовал опустошение в душе. Буча произнёс тоскливо: «Ну, вот и всё. Что там нам ещё с то-бой подкинут? Всегда со своей работой жалко расставался, а с этой особенно. С такой любовью мы её делали! Ну да ладно, другая работа заполнит пустоту, так бывает». Хлопнул Степана по плечу, сказал: «Хорошо потрудились, давай деньги делить». Он развернул веером деньги, не считая, большую их часть протянул Степану. Тот стал отказываться, но Буча рассердился и Степан деньги взял. Буча полез в тумбочку, достал оттуда железную коробочку от чая, но уже поменьше, чем у Бучи, протянул её Степа-ну. Поблагодарив Бучу, Степан стал скручивать купюры трубочкой и ставить их в коробочку, как и у мастера. Буча смеялся, ему было весело смотреть, как его бывший пипетка укладывает свой гонорар трубочками, так же, как и он:
«Правильно, денежки порядок любят. Складывай, пригодятся. Нам с тобой скоро нужен будет сейф приобретать. А то, если кто нас ограбит, тот будет нами вполне доволен». Потом добавил уже серьёзно:
«Сколько уже в моей тумбочке лежат деньги, никогда никуда не девались. Когда куда уходил, так даже цех не закрывал. Всё всегда было на месте».
«Вот и хорошо, боятся к тебе нос совать, знают, что за этим последует».
«Я никогда деньги не считаю. Не люблю кому – то не доверять. Самое паршивое – это воровать день-ги. Особенно у своих. Поэтому сам не ворую и другим доверяю». Степан, слушая Бучу, как – то с опас-кой на него посмотрел, произнёс:
«Может, быть, ты перепрячешь свои деньги, что – бы я не знал. Мало ли что, а ты подумаешь на меня. Я же потом буду страдать оттого, что будешь меня в этом подозревать». Буча смотрел на своего ученика и с горечью в голосе произнёс:
«Ну, ты даёшь! Мне тебя после твоей речи хочется снова обозвать пипеткой. Ты так обо мне не смей больше думать. Я тебя не первый день вижу и твоё нутро сумел познать. Если мы друг другу не будем доверять, тогда как же будем дальше существовать? Нам здесь ещё не один день вместе пребывать. Ишь, чего удумал! Деньги от него перепрятать. Ты просто сейчас меня так разозлил, что могу и по шее дать!». Степан видел, как раздуваются у мастера ноздри от негодования, поспешил его успокоить: « А у меня теперь мечта – купить верстак, разные столярные инструменты и стать настоящим мастером столярно-го дела. Раньше не знал, что эта работа и нужная и интересная. Спасибо тебе, Иван за науку. –Да не мне спасибо, а нашему начальнику. Ты тоже молодец, вытерпел все мои непристойные выходки. Терпение у тебя завидное. Нравится мне это качество в людях. Ну а в остальном ты меня прости. Испытательный твой срок позади и теперь для меня ты друг. Первый и единственный в этом мире. Даже на воле не успел обзавестись другом. Как – то не получилось». Степан свою коробочку с деньгами поставил ря-дышком с коробкой Бучи, полюбовался первым своим заработком, улыбнулся:-
Дай – то, Бог, что – бы всё было так же хорошо, как сейчас!» По мере поступления заказов, у Степана появилась надежда на скопление некоторой суммы для отдачи долгов, которые Евдокия назанималась у односельчан для его освобождения. Степан в промежутках работы и в обеденные перерывы мастерил крестик. Такой видел у Бучи на шее. Маленькое ажурное изделие было высшим произведением искус-ства. И Степан точно такой же крестик сделал своими руками. Он просверлил дырочку, вдел прочную верёвочку и надел крестик себе на шею. Всё больше и больше Степан вникал в столярное дело. Крути-лись перед ним болванки, вились из — под них стружки. Всё больше и больше чувствовал он верстак, стал с ним на ты. Всё больше и больше доверял своему ученику Буча. Он ходил молча по мастерской, делал свои дела и к Степану не лез, не досаждал. Они так же вместе обедали, пили чай, разговаривали обо всём, но вот после работы, всё же не позволял задерживаться Степану. А ему так хотелось что – то мастерить и мастерить. Но Буча был непреклонен. Это время было его. Он сам ждал, когда можно остаться одному наедине со своими мыслями в своей маленькой мастерской. Однажды к ним в мастер-скую зашёл Леший. Буча в это время ушёл в госпиталь – его скрутил желудок. Степан чистил шкуркой ножки к комоду – их очередному заказу. Леший, пользуясь отсутствием Бучи, произнёс ехидно: «При-грелся тут у чёрта волосатого на груди». Сплюнул на чистый пол и напомнил:
«Время идёт, а я так и не дождался от тебя воззвания к помощи. Или уже забыл о жене и детях? Да и то правильно – больно охота с такой оравой возиться! Побудешь здесь лет несколько, пока все вырастут, а там можно и объявиться. Только есть одно но…» Степан ссоры не хотел. Произнёс:
«Нет у моей жены столько денег и у родственников тоже нет. У самого вся душа изболелась, но так или иначе, придётся мне отсидеть положенный срок. Ничего не поделаешь».
«Оно и видно, как твоя душа изболелась, неплохо устроился возле этой обезьяны». Степан ответил наглому конвойному, что Буча не обезьяна, а такой же человек, как и все. Леший ещё раз сплюнул:
«Нашёл человека! Хоть и хвалят этого верзилу, а лично у меня по нему руки чешутся. Хочется указать ему место и напомнить, что он, всего – навсего заключённый шакал. И ты такой же. И всякие поблаж-ки, которыми вы пользуетесь, я скоро ликвидирую, можешь не сомневаться. Ты вот меня избегаешь, а я может и есть твоя первая помощь и защита. Не там отсиживаешься, не к тому голову клонишь. Поду-май ещё раз обо всём хорошенько, время идёт, а я подожду». Леший прохаживался по мастерской, как хозяин. Заглянул в умывальник, затем в тумбочку. Открыл коробочки от чая – те самые, в которых находились деньги. У него даже усы рыжие затопорщились при виде денег:
«Деньги портят людей. Хотя этому умнику они совсем ни к чему. Семьи у него нет, родных тоже. Вот тебе бы эти денежки были бы в самый раз. Ты у него их попроси, сумма здесь не маленькая. Ему они не нужны, а вот твою семью они спасут. Три года немалый срок, поверь мне. Так что ты подумай, где деньги взять». Леший потряс коробочками, покрутил их ещё раз в руках и поставил обратно в тумбоч-ку. Когда тот исчез за дверью, Степан взволнованно заходил по цеху. Его будоражили слова конвойно-го, вновь закопошились мысли в сомнении о том, что его Дуся может и впрямь ему изменить. Сейчас, может, и нет, время мало прошло. Но потом? Через некоторое время? Ведь Дмитрий Захарович так ни-чего пока и не сделал для него.
Степан уже просто в ярости был от посещения мастерской противного Лешего. Он ждал с нетерпением Ивана, что бы рассказать о визите рыжего конвойного, но Буча не возвращался.
«Что он там делает, в этом госпитале? Болтает, наверное, с медсестрой Ниночкой. Болтает и нет ему никакого дела до Степана, который вот тут места себе не находит». Степану бродить по территории лагеря было нельзя, он выглянул за двери – Бучи не видать. Он снова окунулся в мысли;
Дмитрий Захарович не торопится его порадовать, да наверное и нечем пока. Сколько можно ждать? Ведь время на самом деле идёт. Ах, Дмитрий Захарович! Что ж ты тянешь! Неужели нельзя ничего сде-лать? Тоже мне фронтовик, друг отца. Может и правда, что нужно начинать действовать самому? Мо-жет прав Леший, что ждать не стоит, а нужно действовать. Обещал же помочь. Но деньги! Ведь если приплюсовать его деньги к сбережениям Бучи, то нужная сумма на адвоката, как утверждал конвой-ный, наберётся. Буча обязательно займёт ему денег. Да куда же он пропал»? Степан снова стал ходить по мастерской, заложив руки за спину, волнуясь всё сильней и сильней. Всё острей и острей чувство-вал Степан скорую встречу с Дусей. Они заживут счастливо, даже ещё лучше, чем раньше. Дядя Юра обещал подарить им пасеку. Опять же верстак можно приобрести и столярничать. Павлику лошадку смастерю, а Дусе красивый комод. Пусть радуются».
Дальше Степан додумать не успел – появился, наконец – то Буча. Степан обрадовался ему как никогда. Кинулся ему навстречу и остановился от испуга – Ваня был такой бледный, словно мелом намазанный. Он, поддерживая обеими руками живот, сел в кресло, поджав под себя коленки.
«Что случилось? На тебе лица нет!»
-Желудок не даёт покоя. Подозревают на какую – то болезнь, при которой нужно делать операцию. Но я отказался, а оно не проходит. Даже после укола не проходит. Полежу вот, может, отойдёт. Сделай мне чай, Стёпа»
— Да, да, я мигом». Степан засуетился, и теперь ему было не до разговора о деньгах. Нужно было по-мочь другу. Буча, морщась от боли, шептал:
«Чай такой слабый заварил, ведь знаешь, что я такой не пью».
-Нет, Иван, теперь ты будешь пить только такой чай. А то у тебя от крепкой заварки даже желудок взбунтовался. Я не позволю больше тебе себя уродовать. Пей и не перечь. С сегодняшнего дня чай буду теперь заваривать я сам». Степан смотрел на бледного Бучу, думал, сказать или не говорить ему о визи-те Лешего. Подумав, всё же решил сказать. Предупредил и о том, что он, этот рыжий и наглый конвой-ный видел, где лежат деньги. На что Буча ответил:
«Да, он знает, что у меня имеются деньжата и знает даже, где они лежат. Но не рискнёт их взять, сколь-ко уж лет знает, но на такое не идёт. У него своих денег хватает, зарплата его не маленькая. Не волнуй-ся, ничего плохого он нам не сделает. Боится он меня, а ты под моим прикрытием. Опять же Дмитрий Захарович не даст нас в обиду, тем более тебя». После чая и укола, сделанного в больничке, Буче полег-чало. Степан решил кое – что для себя всё же уточнить:
«Иван, как ты думаешь, Лешему можно всё – таки что – то доверить?» Буча даже привстал с кресла. Округлил свои чёрные глаза:
«Этому типу я не только бы ничего не доверил, а и к мыслям своим не подпустил близко. А ты что надумал? Может в приятели решил к нему податься? Он случайно не навязывался помочь тебе? Конеч-но, Леший имеет наверху чью – то мохнатую лапу, иначе его давно отсюда бы убрали. Адвокатов тоже знакомых имеет и даже когда – то кому – то помог. Но в большинстве случаев всегда всех «накалыва-ет». Это у него лучше всего получается. Лично я ни одному его слову не верю». Степан подсел к Буче, спросил:
« Как ты себя чувствуешь? Получше стало?» Он на самом деле волновался за своего мастера. Помолчал немного и продолжил:
«Домой мне надо побыстрее, жена там одна с детишками. Три года, что мне присудили, для разлуки с семьёй не так уж и мало. Уверяли, что больше года не дадут. Почему так решили? Как там они без меня, мои детишки, жена? Как она без хозяина обходится?».
-Опомнился. Раньше о семье надо было думать, а здесь, брат ты мой, высоко не прыгнешь. Башкой в потолок упрёшься. Участь свою тоже надо уметь принять с достоинством. Твой срок не так уж большой. Поверь мне. Почти год пролетел. Два осталось. А если учтут все твои заслуги, да за примерное твоё по-ведение, то и раньше отпустят. Думаю, что скоро выйдешь отсюда». Но этой ночью Степану не спалось. Перед глазами стоял Леший с его ухмылкой. Обещание Дмитрия Захаровича о его досрочном освобож-дении до сих пор оставалось невыполненным. У Степана уже закрадывались сомнения о том, что начальник тюрьмы хлопочет о его деле. Наверное, у того и своих хлопот хватает. Может, и забыл вовсе о заключённом Егорове. Всплыл разговор с Лешим. Может, и правда, к нему обратиться? Уверял, что у него есть знакомый адвокат. Поверить можно. У такого вездесущего, наверняка всё схвачено. Несмотря на неприязнь к Лешему, у Степана проснулось доверие к этому конвойному. Выходит, что тот был прав – сидит себе заключённый Егоров, и нет до него никому дела. Вдруг сорвётся он, мало ли что и как дальше здесь всё сложится. И тогда прилепят ему ещё годочки, как намекал Леший. Как его Евдо-кия отнесётся к долгой разлуке? Молодая, горячая, ещё кровь с молоком и у Степана участилось биение сердца. Кое – как дождался, пока придёт рассвет, и что бы никого не разбудить, тихонько сел к столу писать письмо Дусе. Писал о своей любви, о своих планах. Написал и то, о чём так долго не решался. Просил жену, что – бы помогла ему с деньгами на адвоката и тогда он скоро может быть отпущен. А деньги он обязательно вернёт всё до копеечки. Написал и о начальнике, который так же сможет ему, Степану, помочь с адвокатом, но всё упирается в деньги. В конце письма намекнул жене, что можно бы и коровку продать, а потом они непременно её купят. Степану стыдно было от такого письма к жене, но когда его запечатал, стало вдруг легко, а вместе с этим сразу появилась надежда. О сделке с Лешим и письме к Дусе он Буче не сказал. Улучшил момент и передал это письмо Лешему. Тот со словами: «Давно бы так, передам, не волнуйся», спрятал письмо в нагрудный карман. С этой минуты у Степана затеплилась надежда. И даже на Лешего он стал смотреть по – другому, с потеплением в душе. Про се-бя решил, что не такой уж он и плохой, этот Леший. Пусть себе живёт, он тоже человек. Он конвой-ный, делает свой дело, а он, Егоров, заключённый, и нечем здесь ему кичиться. Шли дни. Буче со Сте-паном шли заказы, они их выполняли и деньги потихоньку прибавлялись. Если Дуся пришлёт не всю сумму, то Степан добавит недостающие деньги. И он уходил весь в работу, стараясь как можно лучше работать. Прошло два месяца. Степан поглядывал на Лешего, но тот никаких знаков не подавал. Успо-каивал себя Степан тем, что такую сумму Дусе сразу не собрать и он снова ждал. Наконец – то он полу-чил от Дуси письмо, но даже между строк он не находил и намёка о деньгах. Волнение его не оставляло ни днём, ни ночью. Однажды в мастерскую ввалился Леший, впервые Степан ему был рад. Конвойный приказал заключённому Егорову идти к начальству. Радовался Степан — наконец – то что – то хорошее скажет ему Дмитрий Захарович. Леший, поймав на себе колючий взгляд Бучи, произнёс:
«У, какие мы негостеприимные!» Но всё же на всякий случай выскочил мимо хозяина мастерской пу-лей. Степан шёл к начальнику тюрьмы и волновался. Пришли мысли, что, наконец – то услышит доб-рую весть по своему делу. Весть о том, что он, Егоров Степан, скоро будет отпущен на волю к своей жене, детям, в свою деревню. А может, это Леший постарался? Возродились добрые чувства к конвой-ному. Старался ведь ради него, а он, Степан, так недоверчиво и холодно к нему относится. Не оборачи-ваясь, тихо спросил:
«От жены мне ответа нет на то письмо? Я писал насчёт денег, помнишь? Ведь я так и не знаю, получи-ла ли она то, моё письмо? Может адвокат меня сейчас вызывает, ты не знаешь?» Так пытался Степан вызвать на разговор конвойного, но безрезультатно, тот, к удивлению Степана, молчал, словно воды в рот набрал. Но подходя ближе к двери начальника тюрьмы, вдруг громко рявкнул:
«Отставить разговорчики, заключённый Егоров!». Потом тихо и зло прошипел: «Про наш уговор в ка-бинете ни слова, а то пожалеешь. Больно ты любопытный. Не нравится мне это. Терпение надо иметь и больше не умничай. Если я обещал, значит, сделаю». Дмитрий Захарович попросил Лешего так же, как и тогда, постоять за дверью. Встретил он Степана в приподнятом настроении:
«Я тобой, Степан, очень доволен. Мастер твой хвалит тебя, а похвалу его заслужить не так просто. Этот Буча талантлив, чертяка. Я ещё раз хочу выразить вам благодарность за тот детский заказ. Мой друг иногда мне звонит и всегда передаёт вам самые тёплые слова от своей жены. А мне от этого очень при-ятно. И не потому, что мой друг занимает большой пост в городе, а потому, что он просто хороший че-ловек. Приподнятое настроение начальника передавалось и Степану. Неужели ему осталось совсем не-много быть в этих стенах? А с другой стороны он уже жизнь свою не представлял без Бучи. Каждый день бок о бок вместе в мастерской. Как многому он у своего мастера научился! И как он, Степан будет пить чай без него? Очень привык он к нему. О разлуке с Бучей как – то раньше не думалось. А вот се-годня, когда появилась вдруг надежда на скорое освобождение, у него защемило сердце. Никогда не думал Степан, что в этих застенках он приобретёт друга.
-Спасибо Вам, Дмитрий Захарович за то, что перевели меня в цех Вани. Благодаря этому я приобрёл нужную профессию, а самое главное – я приобрёл настоящего друга.
-Может, понравилось тебе у нас, Егоров?
-Да нет, мне – бы побыстрее домой, а Ивана я не забуду. Буду всегда ему рад.
-Хорошо, Степан, когда тебя кто – то ждёт дома. А вот у Вани нет никого. Он тебе ничего про себя не рассказывал?
-Нет. А самому лезть в душу как – неудобно.
-А ты попробуй, Степан, вызови его на разговор. Тебе он может и доверится. Замкнутый он очень, а выговориться ему тоже кому – нужно.
-Ну а теперь о нашем с тобой деле. Справки о тебе все, какие надо, я собрал. Переговорил с адвокатом, а тот не подведёт, обещал всё в ближайшее время разобраться и помочь. Теперь будем ждать. Держись, сынок, скоро всё закончится, а там отправимся с тобой в Германию. Будешь разговаривать с адвокатом, говори всё, как есть. В этом и будет заключаться твоё скорое освобождение. Вот об этом я и хотел с то-бой поговорить. Будет учтено всё; и твои маленькие детишки, и твоё примерное поведение, и все эти справки» Он показал Степану кучу бумажек, улыбнулся и на этом их разговор закончился. Начальник крикнул конвойного, вошёл Леший и увёл заключённого. Настроение у Степана поднялось. И хотя начальник не объявил ему об освобождении, он дал ему большую надежду. Поддержал словами, поин-тересовался о душевном настрое. Это Степану было дорого. Подходя к мастерской, конвойный спро-сил»
-Не прокололся?
-Нет. Всё в порядке, не переживай».
-Ладно, верю. А почему такой радостный? Снова чаи распивал с начальством?
-Так обещали пересмотреть моё дело. Я думаю, что сдвинулось оно с мёртвой точки». Степан приоста-новился:
-Может быть, в этом и твоя заслуга тоже? Тогда спасибо тебе.
-Моя, моя, чья же ещё!»- поторопился ответить Леший.
Шагай, давай, ты у нас тут не один» Степана такой тон конвойного насторожил, но списал это на то, что у этого Лешего настроение меняется очень даже часто. Бучи в мастерской не было. Может, снова ушёл в больничку, или в другой цех отлучился, что часто бывало. Леший, на удивление Степана, зато-ропился уходить. Неужели этому хитрецу больше не интересна мастерская, вместе с её обитателями? Степан же поторопился задать ему вопрос:
«Почему ты молчишь? Ты передал моё письмо жене? Уже столько времени прошло, а я не знаю ничего. Ведь ответ должна она мне написать. Может письмо то ей не доставили? Сегодня напишу ей письмо, что пусть не хлопочет насчёт денег. Зря мы с этим делом затеяли. Понимал я, что неоткуда моей Дуси деньги взять, тем более такую сумму. Я вот думаю, если то письмо до неё не дошло, это даже лучше – может, не успела продать корову. Сегодня же напишу ей».
«Пиши, пиши». Леший ехидно смотрел на Степана, ухмыляясь по обыкновению, собрался уходить. Но разгорячённый наглой ухмылкой, заключённый Егоров вдруг переспросил громко и настойчиво:
— Последний раз спрашиваю – письмо отправил? Ответ пришёл?». И после своих слов Степан сделал угрожающий шаг к Лешему. Тот подлетел к нему вплотную, зашипел:
«Ну, ты, тюряга, помолчал бы. Достал ты меня своим письмом! Отстань, а то сейчас как тресну! Уто-мил ты меня вконец, умник. Сказал – жди, значит жди. А будешь досаждать вопросами, схлопочешь». И тут же замахнулся на Степана своим пистолетом:
«Пристрелю тебя сейчас и докажу, что оборонялся от твоего нападения. Мне не будет ничего, а твоя жена с отпрысками останется и весь век куковать одна будет. Кому она нужна будет с такой оравой? А ты меня уже нервируешь». В этот момент кто – то схватил руку Лешего, который держал пистолет над головой Степана. Круто развернул к себе и испуганный рыжий конвойный увидел прямо перед собой бешеные глаза Бучи. Тот вовремя подоспел, а то, кто ж его знает, что мог сотворить непредсказуемый Леший?
«На заключённого без всякой причины? Я лично сам пойду в свидетели. И ты прекрасно знаешь – кому поверят, гнида ты поганая. За что он тебя, Степан?»
Как бы не уходил от ответа его ученик, Буча припёр его к стенке. Только тогда Степану пришлось рас-сказать всё, что произошло. Буча держал за шиворот обоих, потом отшвырнул от себя Степана в опил-ки, а конвойного стал испепелять своим страшным взглядом, от которого многие сжимались в росте наполовину. Он держал рыжую лисицу двумя руками за шею, приподняв от земли, и мотал из стороны в сторону, сдавливая всё сильней и сильней шею. Лицо, глаза и шея Лешего постепенно наливались кровью. Он обречённо захлопал глазами, замотал головой, давая понять, что хочет очень сильно остаться жить. Любой ценой. Буча расслабил пальцы и перепуганный до смерти конвойный призем-лился на опилки, где сидел такой же перепуганный заключённый Егоров. Они посмотрели друг на дру-га и не успели прийти в себя, как к ним, третьим присоединился Буча. Прыгнул к ним в опилки, выпу-чив на Лешего свои цыганские глаза, зашипел:
«Письмо! Быстро мне письмо, или я за себя не ручаюсь!» Чёрные Бучины глаза превратились в шторм. Они метали молнии и гром на Лешего. Тот трясущими руками полез во внутренний карман своей гим-настёрки. Достал оттуда помятый конверт и, опасаясь, дрожащими руками протянул его Буче. Буча, бегло прочитав письмо, передал его Степану. Узнав из письма, что Дуся продала всё же корову, собрала недостающую сумму и передала все деньги для мужа, вслух удручённо произнёс:
«Ещё полтора месяца назад передала она деньги». Степан смотрел на Бучу, а тот на Степана:
«Пипетка ты и есть, пипетка. Ну почему ты такой наивный? Тебе что, не попадались такие уроды, как этот?- он кивнул на всё ещё перепуганного Лешего.
-Он просил эти деньги на адвоката, а я ему поверил» — проговорил Степан.
-Ну, ты наивный! Что – бы Леший расстался с теми деньгами, которые попали ему в руки? Каждая со-бака, живущая в нашем лагере, об этом знает. Ты почему такой далёкий, Степан? У тебя что – нет ни ушей, ни глаз?» Возмущённый Буча снова уставился на Лешего:
«Говори, гнида, где деньги? Быстро отвечай!». Степан выглянул за двери – он тревожился за друга, но ничего подозрительного не увидел. Услышал голос конвойного:
«Я отдам, обязательно отдам, мать у меня больная, на лекарство много ушло. Поверь мне, Буча, я вер-ну». После этих слов, Леший снова отлетел, только теперь в сторону двери, а там – только его и видели. Степан видел в окно, как он приводил себя в порядок, испуганно оглядываясь на дверь.
-Вот ведь, гнида! –Возмущался Буча.
–Говорил я тебе, что бы ты с ним не связывался». Степан сидел в опилках и уже очень внимательно читал письмо от Дуси:
«Стёпушка! Письмо от тебя мне передали. Приходил человек, передал письмо и ушёл. Сказал, что че-рез неделю придёт за ответом. Прочитав твоё письмо, я так и присела – шутка ли – такая сумма. Но по-том представила тебя в тех застенках. И так мне тебя стало жалко. Какие ж деньги могут заменить сво-боду человека? Если эти деньги тебе помогут, я буду только рада. За неделю я собрала деньги. Корову продала, хотя было очень жалко. Ревели все, но потом я девчонкам объяснила: зато папка будет скоро с нами. К недостающей сумме дядя Юра дал и Алёна, спасибо им. Очень рада, что ты теперь умеешь сто-лярничать. Это нам так пригодится. Ждём тебя! Любим! И дай Бог, чтобы эти деньги помогли тебе. Приехать к тебе никак не могла за это время. Простыл Павлуша. Дел — сам понимаешь, много, без тебя еле справляюсь. Как передала тебе деньги, так и на душе легче стало. Адвокаты – они грамотные. Гля-дишь, разберутся и отпустят тебя. А уж я всё за калитку выглядываю. Целуем тебя, ждём и молим о твоём скорейшем возвращении». Степан выронил письмо из рук. Буча поднял его, прочитал снова, не торопясь. Произнёс:
– Мочить в сортире таких надо! Да сортиры даже жалко! У малых детей корову отнять, которые и так без отца остались! Я удивляюсь, как эта скотина до сих пор живёт, топчет землю! Все мы уроды, но не да такой же степени» – Буча посмотрел на бледное лицо Степана, решил хоть как то его отвлечь. Про-изнёс:
– Давай присядем, я хочу тебе признаться. Знаешь, Стёпка, а я порешил отца и родную тётку. – И пове-дал ему свою историю. Буча загремел в тюрьму из за своей родной тётки. Мать его умерла и к ним в дом переехала ее сестра. Она прятала еду от мальчишек. У Бучи был ещё младший брат, они почти все-гда жили впроголодь. Отец работал, и жалобы своих сыновей пропускал мимо ушей. Он на работе уставал, хитрая тётка отца кормила на убой и он, сытый, не понимал, да и не верил мальчишкам. Ваня был старшим и он решил, чтобы придумать такое, что бы злая его тётка ухала от них. Долго он думал, и придумал. Выловил ужей возле речки в кустах. И стал внедрять их; то в наволочку, то в чугунок, в об-щем, во все те места, куда та совала свой нос. В доме началась паника. Тётка то в одном месте вскрик-нет, то в другом. Отец ничего не мог понять. Ваня, как будто ни в чём не бывало, тоже со всеми ловил ужаков. Удивлялся, откуда, мол, они появились? Но ужи вновь и вновь появлялись то тут, то там. Всё же Иван был пойман отцом за таким занятием. Его отлупили и Ваня затаил обиду ещё пуще на свою тётку и отца. Когда он вернулся из армии, тётка его и на порог не хотела пускать. Но всё же Иван стал вопреки тёткиной ненависти жить в отцовском доме. Всё так же она прятала еду в сундук под замок от него и его брата Коли. И вывел его из себя один случай. Однажды Коля простыл и заболел. Сильно за-кашлял. Доктор прописал парню капли разные, посоветовал достать мёд и поить им до пота больного. Тётка купила мёд, попоила всего один раз Николая, остальной мёд убрала в сундук. Иван видел, как она попивала чай с этим мёдом, и снова прятала его в сундук. Старший сын жаловался на тётку, а Коле делалось всё хуже и хуже. Отец ни в какие дела тётки соваться не хотел. Она его давно прибрала к сво-им рукам. Отец не хотел даже и слушать, что больного сына тётка кормит всякой ерундой. Колю с двухсторонним воспалением лёгких забрали в больницу, там он и умер. Для Вани он был единствен-ным родным человечком. После похорон, когда все разошлись, когда отец и тётка напившись самогон-ки на поминках, уснули, Иван закрыл ставни, двери со стороны улицы, облил дом керосином, поджёг его и ушёл, не оглядываясь. Ничего больше не держало его в деревне. Но на следующий же день его за-брала милиция на станции. Свою вину он не отрицал, и загремел Иван в места не столь отдалённые, не успев пожить, полюбить по — настоящему. Буча, на удивление Степана оказался моложе его. На вид ему можно было дать все сорок лет. Буча привык за это время к тюрьме. Попав случайно в мастерскую, стал выполнять заказы и делал это очень мастерски. Начальство его очень за это уважало. Всё, что было сделано в местном храме из дерева – это всё руки Бучи. Сам батюшка делал визит а его мастерскую и благословлял его столярный цех на дальнейшее благополучие. Пять лет он уже отсидел, а сколько ещё – Бучу не интересовало. Идти ему было некуда, и он считал своим домом свою мастерскую. Степан у не-го не первый ученик. Были до него – не прижился не один. Больше никого не хотел видеть в своей ма-стерской. Степан же пришёлся по душе угрюмому хозяину мастерской столярного цеха. А раз так, те-перь он за него горой. Кто посмел обидеть его пипетку, безответного и наивного? Степан и Буча сиде-ли в опилках, каждый думал молча о своём.
– Ничего Степан, не переживай. Деньги у него всё равно не возьмёшь. Жаловаться бесполезно, да и не люблю я этого. Как ты мог ему доверить? Ну да ладно. Говори, зачем вызывал начальник? – Степан рассказа всё как было. – Вот и хорошо. То, что жену твою и детей грабанули, это конечно не дело. Деньги, какие у нас с тобой есть, пошлёшь жене, а мы с тобой ещё заработаем на заказах. Забудь всё плохое. А сейчас давай пить чай. Степану сегодня не спалось. Написал Дусе письмо, хорошее, ласко-вое. Он представлял жену, которой пришлось из — за него продать корову, как бегала она по соседям в поисках денег и нехорошо стало у Степана на душе. К утру только и уснул. Леший затаил зло на Сте-пана и его дружка. Решил обоим отомстить. Леший не был бы Лешим, если — бы не исполнил дурное задуманное. Два дня назад он ушёл на больничный. Но незаметно для всех, пробрался к мастерской, выждал момент, когда оба приятеля вышли в большой цех за заготовками. Обычно это делал Степан, но на этот раз Буча вызвался ему помочь. Лешему много времени не нужно было, что – бы взять деньги – знал, где они находятся. Две минуты и содержимое коробочек, где хранились деньги – трубочки, были уже в кармане у конвойного. Убедившись, что его никто не заметил, довольный воришка ускользнул. Подходило время обеда. Подготовив себе работу, приятели готовились к обеду. Буча вздохнул:
«Еда кончается, надо бы в магазин сходить, а так не хочется, опять желудок разболелся. Зря, что тебе нельзя бродить по двору, как мне. А может, сходишь, как – нибудь незаметно? Как – никак, а ты, мож-но сказать, сын нашему начальнику». Степан был не против и он согласился. Буча полез в тумбочку за деньгами:
«Заодно нужно посчитать, сколько у нас с тобой в наличии. Завтра же и отправишь деньги жене». С этими словами Буча открыл сначала свою коробочку, где должны быть деньги, затем взволнованно ко-робку Степана – обе коробочки из — под чая были пусты. Подбежал Степан, заглянул в пустые коробоч-ки, потом уставился на Бучу:
-Ничего не понимаю.
-Думаешь, я что – то понимаю. Очевидно одно – денег здесь нет.
-А где же они?
-Тупее вопроса я ещё не слышал. Ты у меня спрашиваешь? Я сам бы хотел знать, где они».
Буча присел на свой трон с пустыми коробками в руках и с таким же пустым взглядом тупо смотрел на Степана.
-Как же так, Стёпка? Как же теперь твоя Евдокия? Ведь мы могли бы ей помочь, а теперь что делать? Здесь было около тыщи, не меньше.
А я нисколько не сомневаюсь, что это дело рук Лешего.
-Но он сколько лет знал о том, что у меня есть деньги, знал, где они лежат, но никогда этим не бало-вался».
-Выходит, что это я сделал, больше некому».
-Да не думаю я на тебя, успокойся. Что ты нервничаешь? Не суетись, дай подумать». У Степана ходили желваки. То, что теперь не сможет жене отправить деньги, это конечно же омрачающий момент. Но больше всего на свете Степан боялся сейчас другого – потерять доверие друга. Хоть и сказал Буча, что не думает на него, но всё равно он волновался – ведь знал Буча, как хотелось Степану отправить день-ги жене. И именно поэтому могли терзать сомнения о том, что его друг имел вескую причину взять эти деньги. И он ещё раз хотел убедить Бучу в том, что он не брал деньги:
-Иван, я тебе клянусь, что это не я сделал». Буча вскипел:
-Да что ты ко мне прицепился! Этой своей настойчивостью ты заставляешь действительно думать по – другому. Теперь не главное – кто их взял, а главное то, что факт налицо – денег нет. Не пойман – не вор . Вот и вся арифметика. А насчёт Лешего я тоже думал, но ведь эта гнида два дня, как на больнич-ном». Оба посмотрели удивлённо друг на друга, каждый задумался о своём. Сегодня они даже не обе-дали. Молча прокурили весь обед. Зашёл Веня, передал какой – то заказ, заготовки, посмотрел на удру-чённых приятелей, пожал плечами и вышел. Наконец – то Буча произнёс:
«Всё. Давай работать, а то через три дня вовсе без жратвы останемся». Снова заработал верстак, и за-крутились болванки. Заработала мастерская Бучи. У Степана вся работа валилась из рук, он про себя решил, что всё равно вычислит воришку. Он несомненно знал – чьих рук это дело и уже с сегодняшне-го дня стал ко всему присматриваться. За неделю ничего подозрительного так и не обнаружил. Как – то к ним в мастерскую забежал Веня. В цехе Степан был один – Буча ушёл взять таблетки, так – как у него снова разболелся желудок. Степан решил у Вени кое – что узнать:
Вениамин Сергеевич, Вы, случайно, не могли бы вспомнить – Конвойный Алексей вчера или по-завчера заходил на территорию зоны? Я знаю, что он на больничном, но для меня это очень ценная ин-формация». Веня поправил очки, удивлённо посмотрел на Егорова, подумал, вспоминая и ничего не вспомнив, пожал плечами.
-Нет, я его не видел последние три дня». Потом тихо продолжил:
«Это можно узнать на проходной. Там, в дежурке всё записано». И Вениамин ушёл.
-Так, зацепочка есть. Но как тот журнал раздобыть? Как получить информацию? Напроситься в кабинет начальника? Может Дмитрий Захарович поможет? Нет, это уж слишком , у того и своих дел хватает, тем более, что не пойман – не вор. Да и Буче не понравится такая идея. У Степана была надежда только на мастера большого цеха – Веню. И он снова решил к нему обратиться. Тихий, высокий, худой и в оч-ках, «лобзик» был похож на физика. Но вот для работы мастера с заключёнными, он никак не вписы-вался. Никогда не повышал голос на своих подчинённых, никогда ни на кого не жаловался и терпели-во, по несколько раз объяснял, если кому — то было что – то не понятно. Степан не хотел впутывать в своё дело хорошего человека, но выхода другого не видел. Он поторопился в большой цех, где всё гре-мело, стучало и звенело. Веня сам подошёл к Степану, спросил, чем ещё ему обязан? Посмотрев на не-решительного, стеснительного мастера, Степан хотел махнуть рукой и уйти. Понимал, что не для «лоб-зика это дело. Но Веня отвёл в сторону Степана, поймав в его глазах тревогу и нерешительность. Спро-сил вдруг воинственным тоном: «Выкладывайте, Егоров, я же вижу, что Вас что – то беспокоит».
-У нас с Бучей исчезли деньги. Много денег. За руку никто не пойман. А я переживаю по тому поводу, что Буча может думать на меня, но я тех денег и не брал. Мои деньги так же украдены. Бучино доверие ко мне важнее любых денег и поэтому я просто обязан найти воришку. Я подумал – не могли Вы мне помочь? Нужно узнать в дежурке день, когда Потапов приходил в зону. Я обещаю, что ничего плохого не случится, но только мы с Бучей будем знать, что Леший был в тот день, а значит, он и посетил нашу мастерскую».
-Но как же я смогу попросить журнал, ведь там одни крысы работают? Я всегда стараюсь мимо них быстро пробежать. А тут — журнал. Не знаю, честное слово, как Вам, Степан, помочь. Деньги вы теперь навряд ли найдёте, а я в какую – нибудь неприятную историю вляпаюсь. Ведь под конвойного копае-те. Простите, но ради Вашего же блага я отказываю Вам в помощи». Вениамин поправил очки, изви-нился и ушёл по своим делам. Всё. Теперь обращаться не к кому. За этими думами и застал его Буча. Желудок у него разболелся е на шутку. Да и не удивительно – пить такой крепкий чай столько лет. По-смотрев на задумчивого своего ученика, сказал:
«Хватит витать в облаках, работы невпроворот. Я вышел из строя, ты застрял в своих думах. А кто ра-ботать будет?» И он потряс перед Степаном бумажкой с заказом. Потом уселся в своё кресло, поджав под себя ноги, давая понять Степану, что верстак в полном его распоряжении. Степан, отбросив все свои мысли на потом, принялся за работу.
Смена кончилась. Вениамин пошёл относить наряды в бухгалтерию. Оттуда направился домой. Проле-тая всегда мимо дежурки, не обращая даже внимания на того, кто там сидит, на этот раз, он приостано-вился. Посмотрел внимательно на дежурного, сидящего за окном, вдруг насмелился и спросил:
«Мне нужно навести справку о Потапове. Приходил он на работу восьмого числа? Я ему кое — что приготовил. Но он так и не зашёл ко мне». Веня вдруг вспомнил, что этот самый Потапов просил сде-лать для его матери ящики для цветов. И сейчас вспомнил, что такие ящики есть, хотя предназначались для других целей. Если Потапову и передадут, то эти ящики можно будет ему и отдать. Ребята ещё сде-лают. Услышал зычный голос дежурного:
«А он на больничном». Крупных размеров дежурный посмотрел на мастера столярного цеха и улыб-нулся ему. Веню знали все. Кто просил у него гвозди, кто доску, кто рамы заказывал. Никому он не от-казывал. Тот за это от начальства получал строгача, но всё равно продолжал делать своё. Все знали его спокойный нрав, и каждый знал – Веня и муху не обидит. Сослуживцы посмеивались над его стесни-тельным характером, но по – доброму. Зычный голос вдруг снова гаркнул:
«А вот он, Потапов, как раз восьмого числа и отмечен. Хоть и на больничном, но зачем – то приходил в тюрьму. Вот, пожалуйста – десять часов утра отмечен, как прибыл, а в два часа дня убыл». Может, в бухгалтерию приходил? Он её любит, потому что там зарплату начисляют». Дежурный разразился громким смехом и продолжил:
« А наш Потапов очень денежки любит». Вот тебе и раз! Значит, подозрения Егорова вполне оправда-ны. Всё рассчитал Леший. Сумел незаметно юркнуть к ребятам в мастерскую. Этот тип Вениамину то-же не нравился. Можно сказать, что он его боялся. Возможно, поэтому и решил Степану помочь. Завтра о том, что пришлось узнать, он расскажет ему, а там пусть действуют с Бучей по своему усмотрению. У Вени отлегло на сердце. Он сумел раздобыть информацию о Лешем. На следующий день Степан всё знал. Он не знал, как благодарить Вениамина. Про себя решил, что никогда больше не будет его назы-вать «лобзиком». Настроение у него поднялось. Злость на Лешего усилилась. Теперь Степан знал точно – кто деньги у них украл и с нетерпением ждал выхода на работу конвойного Потапова. Ждал, что бы вывести его на чистую воду и любым способом выбить из него признания. Тот наконец – то порадовал своим визитом Степана. Выследив момент, когда Буча отлучился в больничку, что – бы сделать укол, он и нарисовался в его мастерской. Зашёл разведать – какая царит обстановка у двух неразлучных при-ятелей? Степан для начала вида не подал, что – бы не спугнуть подозреваемого. Даже улыбнулся ему сквозь зубы. Постепенно Леший стал выводить из равновесия Степана. Конвойный ехидно улыбался сквозь свои редкие зубы, расхаживал по мастерской, сплёвывал на пол, чем начинал раздражать Степа-на, но тот себя сдерживал, поджидал нужную минуту. Отметив про себя несокрушимое спокойствие заключённого Егорова, Леший вдруг подошёл к куче со стружками и зачем – то начал раскидывать эту кучу ногами по всей мастерской. Степана осенило – эта нечеловеческая личность не может жить без стресса! Ведь уже не один раз получал по зубам от Бучи, но всё равно ему неймётся. Чего хотел сейчас Леший, Степану было уже всё равно. Он в один прыжок подлетел к обнаглевшему вконец конвойному Потапову и свалил этого призрака — человека на стружки у верстака. Леший никак не ожидал такой прыти от щуплого заключённого, но силу его почувствовал, когда тот завернул ему руку назад. Этому приёму Степана научил Буча. Так, на всякий случай. Набравшись смелости и решительности, Степан пошёл в наступление:
«Ты ограбил мою жену. В этом виноват я сам, но за мою доверчивость поплатилась моя жена. У тебя всё получилось. Но ты ещё со своим поганым рылом имеешь наглость после всего, что натворил, снова совать к нам свой нос!»
-Да что я натворил? Ну не передал тебе письмо вовремя, так я пообещал, что деньги, полученные от твоей жены, я верну. Не сразу, но верну.
-Но на этом твои поганые злодеяния не закончились. Ты решил украсть доверие Бучи ко мне. Всё рас-считал. Украл у нас деньги, тем самым хотел нанести тень подозрения на меня. Я тебя вычислил и не пытайся оправдываться, кроме тебя здесь больше никто не шакалит». Степан распалялся всё больше и больше:
-До каких пор ты будешь топтать своими погаными ногами эту землю и пакостить людям? Ты гово-ришь, что у тебя есть мать. Нет у тебя матери. Тебя волчица родила от злого шакала». Степан не ждал от этого ублюдка никакого раскаяния. У него сейчас было просто невыносимое желание освободить зем-лю, освободить от хороших добрых людей, освободить воздух от мерзкого типа, который источает дух злодеяний. Видимо, дано было конвойному Потапову время исправиться, но это его время раскаяния вышло, а судьёй ему станет он, заключённый Егоров, волей судьбы попавший в эти застенки. Потапов барахтался в железных руках Степана, но не сдавался, а продолжал всё так же ехидно улыбаться и чем сильнее усиливался гнев заключённого, тем больше и больше умасливались маленькие кругленькие глазки Лешего. Редкие маленькие зубы всё больше ощеривались. Ну, ни дать, ни взять — волчара. И Степан этого взгляда не выдержал – двинул, что было сил по этим зубам. Леший тут жё обнаружил вы-битые во рту зубы. Почувствовав вкус крови, он трепыхнулся изо всей силы, попытался достать писто-лет. Но заключённый мёртвой хваткой держал свою жертву. Приобретая науку в столярном деле у сво-его мастера, Степан познавал от него и науку силы духа, силы своего тела. Буча, между основной рабо-той учил своего ученика методам борьбы, которую приобрёл ещё в армии. Ему понравился честный простой парень, попавший по случайности в тюрьму. Слабые его мышцы и руки не давали покоя Буче и он стал давать ему уроки боя. Учил этой науке не для того, что – бы драться, а что – бы защищать се-бя, своих детей, свою семью. Степан, маленький, но коренастый впитывал в себя эти уроки, как губка и постепенно всё твёрже и твёрже стоял на ногах. Пришло время поединка. Не хотел этого Степан, ви-дит Бог – не хотел, но что случилось – то случилось. Сейчас его руки с ненавистью сжимали худую, как у цыплёнка, шею конвойного. Леший хрипел:
«Да, это я вас ограбил. Я умею мстить. Ни одна падла не уходила от меня безнаказанной. Вы тут с Бу-чей совсем обнаглели. Все заключённые топчат территорию лагеря, а вы отделились, да ещё и нельзя лишний раз к вам зайти – все боятся Бучу потревожить. Я чихать на вас хотел и на вашего защитника Дмитрия Захаровича. Вы здесь никто. Быдло вы вместе с Бучей. Меня, меня здесь все боятся! Многих под себя подмял, таких наивных, как ты. Одно удовольствие видеть, как те потом на меня волком смот-рят. Я же от этого только ликую, словно коршун с добычей, которую несёт он в своё гнездо». Почти поверженный Леший, не хотел сдавать свои позиции. Он уже хрипел и понимал незавидное своё по-ложение, но всё же не до конца, так, как продолжал улыбаться и что – то говорить:
«Твои пальцы на моей шее будет лучшим доказательством для того, что – бы упечь тебя теперь лет на пять, семь больше. Нападение на должностное лицо, да ещё при исполнении служебных обязанностей. Уж я докажу, не сомневайся. Ты уже отсюда никогда не выйдешь». Леший попытался сквозь зажатое горло засмеяться. Сверхнаглое его поведение вконец вывело из себя Степана. И силы – то никакой не надо было – шея Лешего уместилась свободно и легко в его руках. Худая, холодная и неприятная, как и её хозяин, она даже хрустнула противно. Леший обмяк в руках Степана и тот брезгливо отшвырнул его тело на стружки. У заключённого Егорова стало легко на душе. Так легко, как будто мух всех из комна-ты выгнал. Тишина и покой, никакой назойливости. Он присел на табуретку, закурил. Ни о чём не думалось. Даже о том, жив ли Леший или же нет, так досаждающий всем и надоедавший. Всего не-сколько минут и всё – дело сделано. И в криминале такой исход называется очень просто и обыденно – стечение обстоятельств. Вошёл Буча. Он держался за желудок, морщился:
«Никакого толка от этих уколов,
Так не хочется делать операцию. А ты, чего расселся? Нам деньги нужно зарабатывать. Для тебя, между прочим. Только я за порог, а ты за сигарету. Рано руки опустил. В чём дело? Быстро, давай, за верстак, а я посижу, пока боль не пройдёт». Степан не двигался с места. Он спокойно курил, смотрел на Бучу, а тот снова приготовился отпустить в сторону своего напарника несколько поучительных слов. Но этого не произошло, Буча поперхнулся на полуслове. Он увидел на стружках у верстака конвойного Потапо-ва. Тот, по всему, был бездыханным. Его красное лицо с налитыми кровью глазами, смотрели прямо на Бучу. Впервые мастер столярного цеха испугался Лешего. Живого не боялся, а вот от мёртвого его взгляда у Бучи пробежал от страха ток по всему телу. Бросив жгучий испуганный и удивлённый взгляд в сторону невозмутимого Степана, тихо спросил:
«У нас в мастерской жмурик? Степан ответил спокойно:
«А я почём знаю?»
«Ну, ты, даёшь! А кто знает? Это же ты его, наверное, замочил?»
«Я, а кто же? Сам, гад, напросился. Не сдержался я. Если бы не его редкие зубы и не едкая волчья улыбка, может быть долго ещё жил. Но эти все негативные его проявления на маленьком личике, меня подхлестнули к более конкретным действиям. И к своему удивлению, я очень рад этому событию. Те-перь — то уж точно на зоне спокойнее станет и тебе, в том числе». Буча, округляя свои цыганские глаза, произнёс:
«Да теперь тебе отсюда не выбраться. Что ты наделал, Степан? Мне эту мразь не жалко, многие от это-го известия обрадуются, но мне жалко тебя, твою семью. Что теперь?» Он напрочь забыл о своём боль-ном желудке. Он метался между Степаном и бездыханным Лешим. Поглядывал на дверь – не бегут ли к ним в поисках конвойного? Степан так же спокойно продолжал курить.
«Да не суетись ты, на одного ублюдка меньше стало, подумаешь! Может кто – то спасибо скажет». Только теперь Буча подошёл к Лешему – может пульс есть? Пульса не было. Снова пронзило током ма-стера столярного цеха. Всё! Произошло страшное для Степана. Возникли мысли о его будущем. Всё пе-речёркнуто одним днём. Ох, как он понимал пренебрежительное отношение к этому конвойному Пота-пову. Сам бы задушил его своими руками, но всегда сдерживался, как и многие, мотивируя тем, что не стоит из – за него портит себе жизнь». Горячая Степкина голова вскипела определённо не вовремя, не удержала всех эмоций, переполняя душу. И он, Иван, не успел это предугадать. Степан, не торопясь встал с табуретки, подошёл к лежащему конвойному, пнул его ногой и сплюнул в стружки.
«Знаешь, Иван, какая у него противная шея. Худая, бугристая, как у гуся общипанного. Эта шея даже не сопротивлялась. Такая же наглая, как и его хозяин. Давай его обыщем, пока не поздно. Может, ка-кую купюру найдём. Ты же помнишь номера своих денег».
«Да оставь ты его! Думай, что будем делать?» Но Степан уже полез в карман Лешего. Ничего в карма-нах не было. Тогда Степан начал стаскивать сапоги. Буча взволнованно бегал между окном и возив-шимся над конвойным Степаном:
«Дались теперь нам эти деньги! Не о них сейчас нужно думать. Ввалится к нам с минуты на минуту кто – нибудь в поисках этого несчастного и возьмут нас тёпленькими». И тут он услышал радостное:
«Вот они! Я так и думал, я не сомневался, что деньги наши взял именно Леший!» Степан радовался так, как будто ему готовят грамоту за хорошую работу. Буча смотрел то на Степана, то на деньги вывалив-шиеся из сапог. Сомнений не было, это их деньги. Именно так, в трубочку сворачивали друзья, купю-ры. Степан проговорил:
– А я не только не сомневался, но и точно знал, что это его работа! – Буча посмотрел в глаза Степана:
– Это такой ценой ты хотел доказать моё доверие к тебе? – Друзья собрали все купюры, валявшиеся во-круг мёртвого конвойного. Одну из денежных трубочек Буча внимательно рассмотрел и убедился, что это его деньги. Он помнил номера купюр, не специально конечно, а как-то просто визуально запомина-лось когда он их скручивал в трубочку.
– Вот ведь гнида! Что же это получается? Ты за свои деньги будешь наказан? – Буча на секунду, другую задумался, глядя на деньги, и вдруг быстро среагировал:
. – Быстро забирай все деньги, а «Лешего» мы пока спрячем. – За дверью мастерской на улице где находились уголь и дрова, стояли два деревянных ящика для отходов. За три минуты «Леший» уже был сброшен, Бучей и Степаном в этот ящик. Сверху засыпали его опилками и стружками. И ещё минут пять подметали у входа своей мастерской, наблюдая тем временем, не заметил ли их кто. Пока всё было тихо. Затем Буча сказал Степану:
– Вот что, на всё, про всё у тебя пять минут. Деньги конечно здесь не все, но сколько есть, забирай. Хо-чу что бы ты, Стёпка, знал, что я не на один миг не думал, что ты мог взять деньги. И всё же сегодня убедился в этом окончательно. Ты вот что – пока суть, до дела – беги домой к жене, к детям. Попро-щаться тебе надо. Это уже, Стёпа надолго. Здесь тебе не далеко, доберёшься, а завтра же назад. Я помо-гу тебе за ворота выбраться и сегодня же напрошусь к начальству. Объясню всё Дмитрию Захаровичу. Мужик он правильный, может, поймёт, не пошлёт за тобой погоню. А ты тем временем хоть часок, да дома побудешь. Деньги передашь жене. Прачечная наша всё лето на ремонте – бельё стирать возят в го-род, шофёр свой парень. Перемахнёшь за ворота, дальше сам. Да не суетись там, в городе, не привлекай к себе внимание. Вот, переоденься» – Буча достал из под своего трона серую рубашку, брюки и кепку. За секунду Стёпан переоделся, поблагодарил Бучу и приготовился бежать. Буча тем временем уже ша-гал к водителю – молодому пареньку, который качал колесо. Машина с бельём была уже загружена, Буча быстро сунул пареньку трубочку из денежной купюры, сказал пару слов, и побежал в мастерскую. Уже через три минуты Степан увидел, как грузовик с грязным бельём пятится назад, приближаясь к их входу. Степан с Бучей обнялись – знали, что вместе им уже не быть. Буча хлопнул Степана по плечу, добавил своё коронное:
«Это тебе здесь не там. Давай, браток, держись. Такой уж нам козырной туз выпал. Всё, что смогу я сделаю.» Улучшив момент, Степан сиганул в грузовик, зарылся поглубже в бельё, а машина благопо-лучно выехала в город. Через несколько минут Степан почувствовал, что машина приостановилась, он выглянул из — под тюков белья, огляделся. Увидел с одной стороны сплошные заросли. Понял, что нуж-но спрыгивать. Он сиганул в кусты и кинулся вглубь. Оказалось – это был городской парк. Степан оглянулся. Машины и след простыл. Парк был заросшим только по краю. В середине же он был ухо-жен. Работал фонтан, вокруг него расхаживали люди. Гуляли дети, старики. Степан решил присесть на лавочку отдышаться. Он сидел, наслаждался свободой и думал – какое это счастье! Делай, что хочешь, иди, куда вздумается. И никому до тебя нет дела. Вот ведь какая штука получается! – думал заключён-ный Егоров. Раньше жил себе, хлопотал, работал и, по правде говоря – не ценил своё жизненное про-странство. Неужели, что – бы всё это оценить, нужно понюхать воздух своего заключения, высоких ко-лючих заборов и стен тюрьмы? И нет, друзья мои ничего вкуснее воздуха свободы! Вот он, Егоров. Си-дит в парке, смотрит на высокие ясени и даже им завидует – они на свободе. Почему именно его судьба выбрала для такого испытания? Жил он в своей деревне и жил, никого не трогая. Ну, так если бы ни он, ни другой, ни третий не попадал в стены заключения, так это говорило бы об одном – наступил рай. А пока есть тюрьмы, значит что – то ещё не так, значит как- то неправильно мы живём. Мне сделали плохо, я тоже ему тем же отвечу. А зло, оно и разрастается, радуется, что победил, торопится дальше размножаться. Вот и вся арифметика жизни. Вот и набиваем шишки, вновь спотыкаемся и встаём. Встаём, наступая на те же грабли. Эх, Степан, Степан, судьба выбрала тебя для испытаний, что – бы ты показал всем, как нужно достойно выйти из него! По — другому нужно было укрощать злодеяния Пота-пова. Не повинен он в своей надменности. Болен он. А у тебя была большая любовь в сердце. Любовь к жене, детям, к черёмуховым зарослям в овраге. Тебе бы поделиться своей любовью с тем, кому не ведо-ма она. Но не оправдались надежды твоего Создателя. Куда легче принять идущую тебе прямо в руки, неправедность жизни другого, нездорового человека. Ты сам её заставил закипеть вулканом, который ты старался потушить. Но не потушил, не уничтожил, а переложил на плечи других. На свою жену, на своих детей, на своих соседей. Не сумел ты воспользоваться высшим качеством, как терпение, любовь, который наградил тебя Бог. Ты проиграл. Теперь испытания перейдут к твоим близким. Твой друг Иван тоже когда – то проиграл. Он не желал плохого отцу и тётке. Она, сварливая и жадная, может так – же нуждалась в сыновьей любви пасынка, своего племянника. Кто знает, может и живы были сейчас все; и Коля, его брат и тётка с отцом. Но Ваня решил по – своему и наказал всех, в том числе и себя. И как же самая первая заповедь – не убий? Разве эти строчки в библии не призывают к более умному ре-шению? Мы все почему – то ждём любви и ласки от другого, а не поспешить ли нам самим их отдать. Отдать без оглядки, ничего не прося взамен. Можно даже об этом и забыть, да только они тебя сами найдут. Придут и сторицей осыплют тебя нежданно этой же любовью, добавив свою.
Степан сидел на лавке в отдалённом уголочке парка, представлял встречу с семьёй. Скоро год, как не видел их. Защемило в груди. Предстоящая встреча не радовала. Что он им скажет, какими глазами будет смотреть на Евдокию и детей? Ведь он теперь ни кто иной, как убийца. Это же гром среди ясного неба для его Дуси! Но ехать надо. Надо передать деньги, прижать к себе всех на прощание. Степан глубоко вздохнул и поторопился уйти из парка. На рейсовом автобусе ехать не рискнул, там могли быть одно-сельчане. Отправился на большак. Окольными путями вышел из города и вскорости остановил попут-ку. За три часа доехали до остановки «Звонкие Ключи» и Степан, расплатившись, побежал в сторону родной деревни. По мере приближения к «Ключам», всё больше и больше волновался. С большака он сразу вышел на поле с поспевающими колосками ржи. Степан по – хозяйски определил спелость коло-сьев. Хороший будет урожай. Он упал в рожь и, раскинув в стороны руки, стал смотреть в небо. Там, высоко над головой, порхали ласточки. У самого его лица кивали колоски. Синие васильки загляды-вали в глаза, такие же синие, как и глаза Степана. От земли шёл особенный запах. Такой родной, зна-комый и ни с чем несравнимый. Так бы и лежал до вечерней зорьки, но надо идти. Отряхнувшись от земли, он поспешил к себе домой. Нужно пробраться так, что – бы никто не заметил. Это особого труда не составляло. Степан знал здесь каждый уголок даже с завязанными глазами. Дом у них стоял у самого леса, что помогло Степану добраться до него незамеченным. Сердце Степана болело о Дусе. Как долж-но быть ей тяжело сейчас без него! Крутится одна с малыми детьми. Ему бы быть с ней, помогать по хозяйству и с детишками, а он так её подвёл! Будь неладна эта ревизия! Одним махом всё перечеркнула. И ведь он никого и никогда не обижал, старался жить тихо, своим домом, своей семьёй. Больше всех пострадала она, его жена. Думала ли она когда – нибудь, что придётся тянуть воз самой, без мужика? Без мужика в деревне тяжко любой бабе. Степан не заметил, как впервые за свою жизнь заскрипел зу-бами. Он даже испугался за этот свой скрежет. Нет, этого допускать нельзя, терпеть, преодолеть все невзгоды, вытерпеть, не сдаться раньше времени. Ради Дуси вынести всю эту нелепость.
А Дусе на самом деле было тяжело с малыми детьми без Степана. Но нужно было всё успевать. И она успевала управляться со всем; бегала по дому и по двору, как заведенная. И на работу успевала, да и ещё на ферму ходила работать. Галя, самая старшая из детей встала у руля. Хоть и было Галинке семь лет, но помогала матери во всём. Дуся без неё бы не справилась. Она кормила кур, подметала избу и двор, нянчилась с младшими сестрёнками и маленьким братишкой. Дуся, прибегая с работы, прижимая к себе дочку, приговаривала:
– Ничего, ничего, Галинка, скоро придёт твой папка и будет у тебя много времени поиграть. – Галя ки-вала головой и обнимала маму. Она ей верила и не сомневалась, что её папа вот-вот войдёт и скажет:
«А вот и я!» Он иногда, в этом образе так девочке и снился. И Галинка ждала. Помогала во всём мате-рии, так же ждала своего отца, как и Евдокия. Радостный день для их семьи наступил. Благодаря, всё тому же Лешему, Степан вернулся. Дети, как мухи облепили отца. Евдокия на радостях готовила уго-щение. Суетилась возле Степана и не верила своему счастью. Степан как-то странно себя вёл, отводил глаза от жены и детей, часто вздыхал. А на третий день в их доме раздались вопли, да такие, что сосед-ка Алёна тут же примчалась на эти крики. Ничего не понимая, смотрела на причитающую свою подру-гу и ждала, пока та прокричится. Приходила в себя Евдокия долго. Потом замолчала, уставилась в одну точку и сидела, как каменная на крыльце своего дома качаясь из стороны в сторону. Она только что проводила криками и воплями в чужедальние края к новой семье своего Степана. На третий день свое-го возвращения из тюрьмы он признался Евдокии в любви к другой женщине. Он ушёл, она осталась здесь. С малыми детишками. Она выкричала всю свою душевную боль и сидела теперь опустошенная и разбитая. Только слёзы всё катились и катились из глаз:
«Знаешь, Алёна, Степан мне признался, что у него теперь другая семья. Дитё скоро будет у них, бросить её не может и любят очень они друг друга». Алёна ничегошеньки не понимала. Только что недавно Ду-ся была счастлива от того, что Степан вернулся. Вернулся раньше срока и они, соседи, рады были за них. Что произошло? Выпытав наконец – то у Евдокии все обстоятельства, она присела рядом с ней на порог. Подошла Галинка, державшая на руках Павлика. Испуганная девочка ничего не понимала и по-ка её мать причитала, она, забрав братишку, скрылась в доме. Теперь же, когда «гроза» миновала и мать успокоилась, Галя вернулась к ней, надеясь, что тётка Алёна разберётся в ситуации и всё станет понят-ным. Маленький Павлик увлёчённо грыз варёный сахар и не сомневался в том, что ничего радостней в жизни нет, чем этот большой, сладкий и пахучий кусок. Ему сейчас было совершенно всё равно, что за его отцом захлопнулась навсегда калитка. Неважно было и то, что мать вся в слезах вместе с соседкой. Галины добрые руки были не хуже маминых. Вот только он иногда соскальзывал с них. Может, оттого, что Галя ещё не очень сильная, а может оттого, что он, её брат слишком тяжёлый. Павлика и это не слишком волновало. Весь он был занят самым важным – поглощением сладкого лакомства. Алёна взяла тяжёлого, упитанного Пашку у Галинки и стала успокаивать свою подругу. Уверенным голосом убеждала её, что здесь что – то не так. Что не так она поняла Степана. Сетовала на то, что её не было в момент их разговора. Что поняла бы из этой истории намного больше, чем Евдокия. Не подпуская к своему сердцу худшее, пыталась разуверить подругу в измене мужа:
«В конце концов, — у тебя дети. Ты ему деньги высылала на его освобождениё и вообще, ты жена его законная. Я ему лично выскажу всё, что думаю о нём. Его здесь семья заждалась, а он придумал, невесть что! Да я ни за что не поверю, что бы наш Степан на кого – то тебя променял. Не реви ты, я сама с ним поговорю – развею эти твои небылицы. Надо догнать его, Дуся!».
-Нет, ничего не надо. Убежал уже. Поздно, Алёна. Пусть отправляется к ней, любит он её. Я сразу за-метила в своём Степане перемену. Два дня крепился, а потом и признался. Он мне теперь чужой не ну-жен. Своего Степана я потеряла навсегда» Её слёзы тихой речкой бежали по лицу, Дуся их уже не вы-тирала, не замечала даже маленького сынишку, сидевшего на руках у соседки. Впервые за их совмест-ную соседскую жизнь, Алёна не знала, как помочь подруге. Они вместе выросли, справили свои свадь-бы, обзавелись детьми. Только у Алёны одна Раиска, а у Евдокии уже четверо детей. Старались, пока сын не получился. А теперь вдруг непонятный сюжет вырисовывается. Нет, здесь явно, что – то не так. Пока Алёна думала, чем и как помочь Дусе, та, вдруг, встрепенулась, быстро вскочила, выхватила мальчика из рук Алёны и стремглав, срывая с головы косынку, которая душила её, бросилась вон со двора. Алёна, испугавшись за подругу и за мальчонку, немного придя в себя, кинулась догонять подру-гу. Следом за ними бросилась бежать и перепуганная Галинка. Так они и бежали по всей деревни; рас-трёпанная Дуся с сыном и её соседка, еле поспешавшая за ней. Не отставая от них, бежала плачущая Га-ля. Многие недоумённо переглядывались, оставляли все свои дела и удивлённо смотрели на бегущих женщин. Некоторые видели уходящего из деревни Степана и имели свои догадки, другие бежали по соседям, узнать, что же произошло? Евдокия бежала быстро, не разбирая дороги, Алёна с Галинкой её никак не могли догнать, а маленький Павлик кричал, потому что уставшая его мать для своего удобства перехватила малыша и сунула под мышку, как какой-то ненужный предмет. У мальчишки всё перевер-нулось вверх дном. Он заплакал, но не от боли. Заплакал, испугавшись перевёрнутого искажённого гневом лицо матери и перевёрнутого мира. Солнце било теперь прямо в Пашкины глаза и сам он весь кряхтел от неудобности.
«Что случилось. Почему вдруг такой переворот? И сахар, такой вкусный, потерялся». Пашка заорал от обиды во всё горло, но Евдокия на его крик не обращала никакого внимания.
Степан почти бежал по деревне. По пыльной тёплой летней дороге, уже никого и ничего не боясь. И задача у него была одна – подальше успеть уйти из дома. Вон уже и пастбище. Через поле перемахнёт, а там и большак. Он убегал от этих мест. Убегал от своих близких против своей воли. И нет никаких слов, что бы можно было описать словами всё его состояние души. Вопль жены стоял в ушах и никогда ему это не забыть. На пастбище, от стада коров отделилась и направилась к нему фигура. В ней он узнал соседа Тимофея. Тот торопился ему навстречу. Степан, сбиваясь, попытался ему объяснить свой уход. – Тимофей, ты мне друг, ты меня поймёшь. Прощаться я приходил. Так получилось – полюбил другую. Теперь вот скоро ребёнок, то да сё. Нельзя мне её бросать, молодая она, ещё что с собой натво-рит. Я запутался, не осуждай и не поминай лихом. Удивлённый Тимофей с трудом переваривал сказан-ные своим соседом слова. Смотрел на него широко раскрытыми глазами и не знал что сказать. – Степан развернулся, что бы уйти, но не успел — схлопотал по физиономии от друга. Из разбитой губы пошла кровь. Сплёвывая её наземь, Степан сквозь слёзы шептал:
– Мало мне, мало. – Тимофей своей мощной рукой стал дубасить соседа. Устал, сплюнул в сторону:
– Всё. Мотай отсюда, пока цел. Больше я тебя не знаю. Проживёт твоя Дуся без тебя, и дети твои вырас-тут без отца – ублюдка! Не пропадут. Мы поможем. – И добавил хлёстко:
– Предатель! – Надумаешь возвратиться, сам лично выкину тебя со двора Евдокии». И сплюнул в сто-рону Степана ещё раз. Этого Степан вынести не мог. Пришлось рассказать всё, как есть, но взял с Ти-мофея клятву – до поры, до времени никому не слова.
– Ну и ну! Вот так оборот событий! Мы надеялись, что скоро увидим тебя. Что навсегда вернёшься и забудется всё нелепое, что произошло!» Тимофей, покачал головой:
– Прости Стёпка. Ты хоть иногда пиши мне. Я же тебе не враг» Посмотрел на разбитую им Степанову губу, вздохнул, покачал головой, махнул рукой и пошёл медленной походкой к своим коровам. – Через несколько минут, мимо Тимофея и стада коров пронеслись в сторону, куда ушёл недавно Степан, Евдо-кия с сыном и её подруга с Галинкой. Он смотрел удивлённо бежавшим женщинам вслед, но бросить коров он не имел права. Ничего, разберутся. Всю ситуацию Тимофей уже знал.
Степан уже был за околицей; вон уже скрывается по пыльной дороге в овражке. Евдокия, не замечая усталости, прибавила шаг.
– Нет, не уйдёшь просто так. Ишь, ты!» – Негодовала она:
– Настрогал четверых, и бегом к чужой юбке!» – Ярость переполняла её душу, она задыхалась. И Паш-ка стал такой тяжёлый. Она в сердцах произнесла:
– Ууу, отожрался, не донесть. – Евдокия поудобнее перехватила сына и снова помчалась догонять Сте-пана. С поникшей головой, втянутой в плечи, Степан издалека был похож на старика. Вот и спина его уже близко. Он обернулся. Обернулся на плачь своего сынишки.
Побитый своим другом и соседом Тимофеем Степан, убегающий от родных мест, вдруг остановился, услышав за своей спиной плач. Увидел Евдокию с ребёнком на руках, старшую дочку и соседку Алё-ну. Глазами, полными слёз, с разбитой губой он смотрел на свою жену, сына и дочку и что у него сей-час было на душе, один Господь знал. Евдокия, переводя дух, уставшая бежать с тяжёлым сынишкой на руках, стояла перед Степаном, тяжело дышала, смотрела в такие родные его глаза и губы её тряслись. Она только и смогла произнести:
– Вот, забыл. – И не отдала в руки Степану, а посадила плачущего сына перед ним на землю.
– Зачем ты так, Дуня? В чём виноват малец? Ты запомни только одно – я любил только тебя и наших детей. Век буду помнить. Я запутался, понимаешь? Мне по — другому нельзя. – Он погладил дрожащей рукой Павлика. Потом что-то вспомнив, полез в карман. Достал маленький холщёвый мешочек на ве-рёвочке и спешно надел на шею сына:
– Храни тебя Господь, сынок. – После этого посмотрел на плачущую Галинку, и сердце его не выдер-жало – он, обняв дочку, побежал прочь, его душили слёзы. Ему было жалко Дусю, жалко своих детей, жалко себя и весь свет сейчас был ему не мил. Перед его глазами вставала встреча с женой. Как обрадо-валась она его возвращению! Как светились счастьем её глаза! Она была уверена, что вместе со Степа-ном вернулось к ней женское счастье, семейный уют. Стоило ли ему будоражить свою жену своим по-явлением на три дня? Приехал, что бы сделать ей больно своим неправдоподобным извещением. Но он хотел как лучше, что бы глаза в глаза. Ему это удалось. И было нестерпимо больно за свою ложь. И ду-шили, душили слёзы Степана за сиротство своих детей. Он уже в этом нисколько не сомневался. Плачь маленького сынишки звучал в голове и острой болью отдавался в его сердце. Милый, долгожданный сынок, тебе — то, совсем малышу, за что такая немилость?
Перед ним вдруг предстал тот день, когда испуганная Дуся однажды прошептала ему в постели:
– Стёпушка, у нас наверно ещё дитё будет!» – Она смотрела на него широко открытыми глазами и ис-пуганно шептала:
– Нам бы хватит, трое девчонок уже есть» – Он её в тот день обнял, ласково погладил её живот и ска-зал:
– Рожай, Дуся это будет наш сын. Всех вырастим. Разведём свою пасеку, дядя Юра нам в этом поможет, я пойду в плотники и будет у нас всё хорошо. – Тогда в сладкие его слова Евдокия поверила, а через год, во время покоса родился Павлик. Радости Степана не было границ. Старшие девчонки всё в доме намывали. Они тоже радовались. Как-никак у них теперь в доме не бабье царство. Они бегали по избе и наводили порядок. Мыли окна, полы веником из дуба. На отмытый до бела пол набросали чабреца – богородской пахучей травы и приготовились к возвращению матери из роддома. Счастливый Степан привёз из города Евдокию с долгожданным сыном, кружил от радости своих дочек и, казалось, что этому счастью не будет конца. Но оно продлилось ровно год. Евдокии не верилось, что именно к ней постучалось горе. Пережив это, она с большой уверенностью подумала о том, что теперь у них со Сте-паном всё наладится. И заживут они ещё счастливее, как до недавней разлуки. Два дня назад она встре-тила своего Степана из тюрьмы. И не такое уж это страшное слово. Может, даже и хорошо, что она, тюрьма, была в их жизни. Зато теперь они со Степаном будут беречь каждый день совместной жизни и считать его праздником. День, когда Стёпа вернулся, Евдокия запомнит. Ведь вернулся Степан в день рождения сына. Как радовалась она тогда своему счастью! Как хлопотала возле своего Степушки:
«Наконец – то моя молитва дошла до Господа. А где твои вещи? И рубашка на тебе чужая». Евдокия смеялась, обнимала Степана, снова убегала на кухню и говорила, говорила… Она светилась счастьем, обращаясь к Галинке, радостно повторяла:
«Видишь, дочка, не зря мы Зорьку продали, вот и папка к нам вернулся. Молочко пока будем брать у тётки Алёны, а там и свою коровку купим. Правда, Стёпа?» Дуся щебетала, ставила на стол угощения. Сегодня есть повод, что бы собраться с соседями и отметить возвращение домой Степана. Сегодня и Павлика все будут поздравлять с днём его рождения. Два годика ему исполнилось. Вот как всё совпа-ло удачно! У Евдокии сегодня в доме будет праздник! Суетилась Евдокия, не скрывая своей радости, а Степан не знал, куда деться от стыда, от жалости к детям, к Дусе. Он вдруг полез в карман, торопливо стал доставать из него деньги, свёрнутые в трубочку. Евдокия и девочки смотрели на смешные бумаж-ки и только потом поняли, что это деньги.
-Надо же, Стёпа, это ты так придумал – сворачивать деньги в трубочки? И как их здесь много! Навер-ное, хорошим мастером стал. Да и как иначе! Ты писал, что всё это время столярничал. Павлику ло-шадку обещал выточить» – Она смеялась, а вслед за ней и дочки – радовались, что теперь и у них всё будет хорошо. Евдокия, казалось вот – вот сойдёт с ума от радости. А потом она вдруг заплакала. По-садила возле себя Павлика и, уткнувшись в подушку, дала волю слезам, прорвавшихся вместе с сего-дняшним счастьем. Степан же, зная и предчувствуя всю дальнейшую их жизнь, сел возле жены, обнял её и сына и тоже дал волю слезам. Дуся думала, что он плачет от счастья, как и она. Плачет от того, что наконец – то он дома. Проплакавшись, Евдокия обняла голову Степана, вздохнула с облегчением после своих рыданий, произнесла:
-Всё позади, Стёпушка. Всё забудется и всё наладится. Вечером придут Алёна с Тимофеем на день рож-дение Павлуши. Они ещё не знают, что ты вернулся. Вот сюрприз будет! Тимофей с нами, с двумя со-всем измучился. Всё ждёт, когда же ты, наконец – то явишься. С нами, с бабами, надоело ему одному воевать». Степан, молча гладил жену, её волосы, руки и лицо. Смотрел на неё и не мог насмотреться. Неизвестно, когда ещё её увидит. Степан бежал сюда, давая себе и Буче обещание, что тут же непре-менно вернётся назад. Он уже волновался. Сбежал, сбежал он с тюрьмы, что бы проститься с дорогими ему людьми. Так случилось. И об этом позже, а сейчас Степан борется сам с собой; бежать, бежать нуж-но ему отсюда, и чем быстрее, тем лучше для него. Но его Дуся светилась счастьем. Не мог он это сча-стье вот так быстро погасить. Степан решил:
«Будь, что будет – уйду завтра». Пусть хоть одна ночь, да будет их. Дуся поставила в верандочке коры-то, налила горячей воды и стала купать Степана как маленького, приговаривая ласковые слова. Она тёрла мочалкой все доступные и не доступные места его тела, а он хохотал и брызгался водой. Для них сейчас вокруг не было никого. Старшие девчонки стояли за дверью, слышали весёлую возню отца с ма-терью и так же, как они, весело смеялись. Они верили, что вернулась в их дом вместе с отцом обыкно-венная жизнь и всё теперь будет, как и раньше, когда он был с ними.
Вечером Степан с Дусей встречали соседей. Тимофей и Алёна пришли со своей дочкой. Раиска тут же подбежала к имениннику; соседская девочка любила играть с Павликом. Он так же был рад её видеть и вскоре малыши увлечённо играли машинкой, подаренной имениннику Раискиным отцом. Тимофей даже верёвочку прицепил к машинке. Соседи были удивлены возвращением Степана и очень радова-лись за Дусю. Веселье было в доме до самой полуночи, а потом по всей деревне полились протяжные песни – пели, как раньше водилось, подруги на два голоса и было понятно всем – Евдокия вновь при-обрела своё женское счастье. Подруги сидели на крылечке, вспоминая забытые песни. Тимофей со Степаном курили у сарая папиросы, разговаривали о своих мужских делах и заботах, но ни словом не обмолвились они о тюрьме.
А ночью у Дуси и Степана была любовь. Была любовь долгожданная и наскученная временем. Степан упивался этой любовью до опьянения, а Евдокия поила и поила ею мужа. Смеялся Степан, удивлялся – где только силы она берёт? Ведь умаялась одна за то время, когда его не было. Шутка ли – столько де-тишек, да двор без хозяина? Дусина любовь не кончалась до утра. Запели первые петухи. Степану не спалось. Он смотрел на сладко спящую жену. Шёлковые её волосы разметались по подушке. Ей что – то даже снилось и она улыбалась во сне. Теперь, когда Степан напился любовью своей дорогой женщины, у него вновь обострилось чувство тревоги. Надо уходить. Но как? Как возможно оставить теперь её, свою жену с надеждами на женское, семейное счастье? Возможно ли ей будет пережить то, что ожидает и стоит уже за порогом? Степан осторожно встал, поправил сползшее одеяло с Евдокии, посмотрел ещё раз на её счастливое лицо и, вздохнув, вышел из спальни. Заглянул в комнату, где спали дочки, а потом долго смотрел на младшего сынишку. Павлик подрос, его, Степана, сначала не хотел признавать. Толь-ко уже перед сном разрешил ему взять себя на руки. Разум Степана не хотел понимать того, что с ним случилось. Началось с одного, закончилось другим. И вообще теперь неизвестно чем кончится.
-«Вот ведь вляпался!». Степан вышел во двор. Оглядел сараи, погреб; всюду требовались мужские руки хозяина. Зашёл в коровник, где когда – то была Зорька. Сейчас здесь тишина. Выход из своего непро-стого положения Степан видел один – рубить с плеча. Раз и навсегда. Его вина, ему одному и отвечать. Не имеет он никакого права, что бы позорное пятно легло тенью на дорогих ему людей. Теперь ему сидеть долго. Натворил он дел, натворил. Евдокию от себя нужно освободить. Не заслужил он, что бы ждала она его из тюрьмы неизвестно сколько, да молодые годы свои убивала. Как ни тяжело, но друго-го выхода он не видел – придётся идти на горький шаг. Хотел сначала уйти, пока все спят. Хотел напи-сать записку, но это было — бы наверное ещё хуже. Нет, нужно сказать это Дусе самому. Набраться сме-лости и глядя ей в глаза рассказать выдуманную им историю. Все ещё спят. Степан ходил по двору и ему так не хотелось возвращаться в стены тюрьмы. Он оглядел всё до мелочей, поправил качели на ста-рых яблонях, наносил в бочку воды, а сам поглядывал на калитку. Неужели не кинулись? Может Дмит-рий Захарович что-то предпринимает, покрывает его, пока он здесь? Степан обещал, что сегодня вер-нётся. Не мог он подвести своего наставника и друга – Бучу. Но он тянул время своего ухода из дома. Сейчас он прощался с семьёй – неизвестно, когда ещё снова вернётся. До самого обеда протянул свой уход, никак он не мог решиться. Не давало Дусино счастье. Она порхала по дому и по двору словно только что вчера замуж вышла. Всё мыла, чистила, хлопотала и ворковала весело, без умолку. Девочки ходили вслед за отцом, а Павлик всё чаще и чаще протягивал к нему руки. У Степана учащённо билось сердце. Билось от радости за милых своих детишек и от тревоги, что теперь с ними будет? Ещё оно би-лось от волнения – как бы к их дому не подъехал конвой. Это будет страшным позором для всей его се-мьи. И Степан решился: улучшил момент, когда детишки ушли в дом обедать, позвал жену. Та выско-чила разрумяненная, весёлая. Степан взял себя в руки и решил отвернуть от себя Дусю в один миг. Это было единственное, во что она могла бы поверить и возненавидеть его. Медлить было нельзя. Время работало не в его пользу. Развернув жену к себе, глядя её в глаза, он вдруг произнёс:
– Знаешь, Евдокия, я пришёл к тебе, что бы уйти навсегда. – Дуся сначала ничего не поняла. Потом спросила:
– Как это? Что за шутки?
– Я не могу тебя обманывать, потому что очень любил.
– Любил? – Произнесла Евдокия. И не сводя с него глаз, присела на крылечко. У неё подкосились ноги. – Продолжай.
– Я вернулся проститься. Прощения мне нет». – Торопился врать Степан. И выпалил:
– У меня есть другая. Любовь у нас… У неё скоро будет ребёнок. Ну, так получилось.
– Какая любовь? С кем?
– У нас…, с Надей. – Придумал Степан имя несуществующей Дусиной соперницы. Дальше только вопль вырвался из груди Евдокии. Потом она причитала:
– И деньги, видать привёз, что бы откупиться от нас? Так ты нас оценил! Без коровы детей оставил, в долгах жену!» – Выла и причитала Дуся…
Степан шагал от своей деревни, от своей жены и детей в свою тюремную жизнь. На свои разбитые гу-бы он не обращал никакого внимания. В ушах его звучало одно; плач сынишки, сидящего на дороге , истошный крик Дуси и звенящее «предатель» в его сторону от соседа и друга Тимофея. Он уходил от них, самых дорогих ему людей. Уходил теперь надолго и что творилось у него в душе, не рассказать словами. Все его мысли собрались в один сплошной сгусток в правой части виска, больно давили и не собирались расходиться по своим местам, как будто в клубе на колхозном собрании — когда все выкри-кивают с мест каждый своё. Степан зажал голову, бросился бежать, что – бы побыстрее добраться до большака. Он обещал Буче, что вернётся в срок. Как он там? Что сейчас в лагере? Ведь он задержался на некоторое время. Постепенно мысли его о теперешнем долге перед Бучей взяли верх над его недавним состоянием. Он мужчина, за его плечами осталась его семья. Его задача — карабкаться самому и как – бы трудно не было, сделать это он должен достойно. Свои ошибки теперь исправлять только ему, ни на кого не надеясь. Поймал попутку до района быстро. Молодой водитель болтал без умолку, хвалился, что недавно стал отцом и по этому счастливому случаю денег со Степана не взял, хотя у него их и не было – всё до копеечки оставил Дусе. Дальше, до своей тюрьмы добирался, перемещаясь по городу от забора к забору, от дерева к дереву. Вот и знакомый парк. Степан наконец – то оглянулся, ничего подо-зрительного не заметил. Город размеренно и спокойно жил себе своей жизнью и не было ему никакого дела до Степана с его приключениями. Он присел на низенький бордюрчик у забора, закурил. Решил покурить в последний раз на воле, задрал голову и выпустил в небо дым. Там, в чистом небе летали и щебетали ласточки. Сейчас им Степан очень завидовал. Совсем недавно он понял и оценил сладкое слово: свобода и, пожалуй, нет лучшего предназначения для человека, чем наслаждаться этим и быть благодарным создателю просто за это небо, за этот парк с его акациями, с восходами и закатами солнца. Можно делать то, что вздумается и сам ты себе хозяин. Вот ведь как остро воспринимается теперь это самое главное в жизни слово – свобода. Так остро, что в ноздрях чувствуется холодок совсем другой жизни, которая ожидает тебя за колючим забором. Степан сейчас находился на границе между свободой и её потерей. Ничего плохого он не сделал, но видимо так было предначертано в его судьбе. Он вздохнул и в этот момент чья-то сильная рука вывела его из витаний в облаках и грубо обломала вы-сокий полёт мыслей. Кто – то молча, силой своих крепких рук, потащил его к машине, которая стояла у обочины. Степан, ничего не понимая, еле успевал за человеком в военной форме. И уже возле самой машины он узнал начальника лагеря.
-Дмитрий Захарович?»
-Быстро прыгай в машину! Я тебя провезу мимо ворот сразу к мастерской, а там старайся заскочить молнией в цех, главное, что – бы никто не заметил. Потом разберёмся». Дмитрий Захарович так по-смотрел на Степана, что тот опустил глаза.
— «Ладно, дело сделано. Будем разруливать. Видимо, не довоевал я ещё своё. Хорошо, что вернулся, а то я и не знал, что думать. Один только Буча в тебе не сомневался. Запомни – задушил Лешего, то есть, Потапова ты вчера, в обед. А как, за что и прочие подробности – это уже на свидании со следователем со всей правдой. Вот тебе справка с подозрением на аппендицит. Запомни, что ночевал в больничке. Всё остальное – сущая правда и только правда. Я не пошёл бы на это, да только Ивана жалко. Ты бы мог его подставить. Нашли бы Потапова и повесили бы всё на Бучу. Я как – нибудь выкручусь, а вот тебе влепят на всю катушку. Ведь конвойный был при исполнении. У меня уже была абсолютная надежда на твоё досрочное освобождение, столько бумаг собрал для этого. Ведь просил, как человека, что бы немного продержался. И что вы все такие горячие? От тебя – то я ничего подобного не ждал. Вот ты мне дело подкинул! – смогу ли теперь чем помочь?» После этих слов за Степаном тут – же за-хлопнулась дверца и «бобик» начальника лагеря рванул с места так, что Степан не свалился на пол, а просто впечатался в него. У ворот тюрьмы он услышал :
«Почему без водителя, товарищ начальник?»
: «Заездил я своего тёзку, пусть отдохнёт парень. Мать у него в больнице». У мастерской Степан, что – бы не подводить Дмитрия Захаровича, быстро вывалился из машины и тут же очутился перед Бучей – тот в окно заметил машину начальника. Всё это время, пока Степана не было, они вместе с начальни-ком лагеря не находили себе места. Буча просто не отходил от окна – всё ждал своего незадачливого ученика. Сейчас, впихивая его в мастерскую, твердил радостно: «Молодец, молодец, Степан, хоть с не-большим опозданием, но всё же ты вернулся. Побег с места преступления не приветствуется, но при-ход с повинной, может, зачтут. Хотя, если начнут докапываться до всех мелочей, обоим не сдобровать. Сейчас наш жмурик в надёжных руках. Буча посмотрел на часы:
«Значит так, скоро пойдёшь в строй. После ужина пойдёшь давать признание. Прикрывали тут тебя как могли. Расскажешь Дмитрию Захаровичу обо всём, он тебя ждать будет в своём кабинете. Ну а мы с тобой скоро распрощаемся. Думаю, что надолго. Теперь тебя в следственный изолятор поместят до суда. Спасибо тебе, что появился в моей нерадостной жизни. За это время ты стал мне как брат. Ты смог за-полнить мою пустующую душу. Где бы нас судьба не носила, я буду помнить тебя. Ты хорошим был учеником. Надеюсь, что я тебе пригодился. Всегда знай, что я буду очень рад нашей встрече». Буча то-ропился успеть сказать хорошие слова Степану, боясь, что такой возможности больше не будет. Друзья обнялись на всякий случай, а Степана после заявления о признании определили в одиночную камеру и в итоге всех следственных дней, когда состоялся суд, дали ему пятнадцать лет в колонии строго режима и отправили поездом в Красноярск. Там, в первые же дни приключилось у него лихорадочное состоя-ние всего организма. Его трясло, поднималась температура, ночью он скрипел зубами и ничего не ел. Пару раз его хорошенько излупили, за то, что не давал спать своими стонами сокамерникам. Он не со-противлялся, а только повторял:
«Мало мне, мало». Утром, не выспавшись, заключённые, находившиеся в одной камере со Степаном, бросали ему ехидно:
«Косить» пытаешься? От работы хочешь увильнуть, да только тут не таких ломали. Степану станови-лось хуже. Стал кашлять без остановки, задыхаться и его срочно госпитализировали.
Всё. У него, Степана, совсем молодого, всё, что было хорошее, осталось позади. Позади остались «Звонкие Ключи», позади осталось короткое семейное счастье, позади осталась его любимая жена, доч-ки, остался на дороге долгожданный маленький сын Павлуша. Не сумели его мысли со всем этим спра-виться. В голове зазвенело, заволокло чёрным покрывалом и Степан, окунувшись в эту пелену, отдал своё почти бездыханное тело в руки времени.
Оставив сына на обочине дороги, Евдокия спешным шагом поторопилась от него в свою деревню. Алёна замешкалась между сидящим на дороге Павликом и Дусей. Но та так схватила её своей злой ру-кой, что подруга поняла – бесполезно вырываться, не тот случай. Дуся крепко сжимала своими руками руки Алёны и Галинки. Плачущая, напуганная Галя еле поспевая за матерью, твердила:
«Мама, он такой маленький! Зачем ты так, мама?» Алёна всю дорогу пыталась вырывать свою руку из руки Дуси и оглядывалась на малыша. Евдокия была не в себе. В гневе, обращаясь к ушедшему Сте-пану, она говорила:
– Ишь ты, какой! Настрогал кучу и бежать? Не выйдет! Ни мне одной всех растить. Вон их у меня сколько. А этого забирай с собой. С девчонками как нибудь проживём, не пропадём. А этот твой дол-гожданный сынок будет только мне всегда напоминать о твоём предательстве». Дуся с Алёной и Галей всё дальше и дальше удалялись от того места, где остался плод любви Степана и Евдокии. Евдокия бе-жала, не оглядываясь и тащила за собой перепуганных Алёну с дочкой. Алёна оглядывалась назад и сердце её переполнялось жалостью к дитю, который стал крайним во всей этой истории. Вот уже его не видать. И она воскликнула:
– Но ведь Степан ушёл, а Павлик остался на дороге, один!»
-Ничего, может кому мальчишка и нужен. Подберут. Не помирать же мне с остальными от голода?»
– Да нельзя же так! – Алёна с силой выдернула свою руку из руки Евдокии и та вдруг опомнилась, остановилась и широко открытыми глазами, пугая этим подругу, так же быстро, почти бегом засемени-ла назад. Обессилившая и уставшая от беготни и всей этой неразберихи, Алёна присела на траву, по-смотрела убегающей назад, к Павлику, Евдокии и, уронив голову на руки, заплакала. Плакала Алёна от обиды за свою подругу, от жалости к Павлику, плакала за будущую незавидную Дусину долю. Га-линка, обняв тётку Алёну, гладила её по спине и почти ничего не понимала.
Павлуша, когда его посадили на дорогу, поплакал немного, повсхлипывал и успокоился. Он теребил у себя на шее верёвочку, подаренную отцом, оглядывался по сторонам. Наконец-то его оставили в покое, перестали трясти и тормошить туда-сюда. Пели птички, светило солнышко. Мягкая, тёплая придорож-ная пыль ласково грела тельце мальчика. Вдруг ему на коленку присело чудо – это была бабочка. Она присела на ножку малыша, смешно и приятно стала щекотать своими ярко-оранжевыми крылышка-ми. Павлик сквозь слёзы, широко, во весь рот улыбнулся. Он вмиг забыл все те неприятности, которые недавно с ним приключились. Вот оно, летающее чудо прилетело с Павликом поиграть. И был он в этот миг на этой большой дороге и на всём белом свете самым счастливым! Пашка смотрел в небо, ви-дел летающих птичек, синий простор и чувствовал в своей душе какую – то свободу. От всего этого было легко и радостно. Бабочка то кружилась над головой малыша, то снова садилась на его коленку. Ей явно хотелось поиграть с мальчиком. Пашка был не против — бабочка щекотала его яркими кры-лышками, а он откровенно и от всей души смеялся. Но это Пашкино счастье продолжалось недолго. На его чудо-бабочку наступила чья-то тень. Бабочка вспорхнула и улетела. Мальчик недоумённо поднял голову и увидел свою мать. Пашка и ей улыбнулся, но та зачем-то резко оторвала его от земли и молча зашагала с ним обратно, в деревню. Что за день такой? Вкусное лакомство потеряно и с этим он уже смирился. Но мать! Почему в ответ на Пашкину улыбку она только ещё пуще разозлилась? И он снова заревел, обмывая этот неудачный летний день – день своего рождения, а может быть и всю свою даль-нейшую жизнь своими детскими горькими слезами.
Пашка, после того, как его посадили на дорогу, а отец надел ему на шею крестик, отца своего больше не видел.
Покатилось его житьё дальше, но уже совсем не сладкое. Не мил стал Павлик своей матери. Раньше она его обожала, был он последним, любимым и долгожданным сыном. Он рос, как на дрожжах. Был спо-койным, радовался всему, что его окружало. Улыбался пухлыми щёчками сёстрам и матери с отцом, улыбался соседке тётке Алёне. Улыбался всему миру. Особенно улыбался матери, улыбался без причи-ны, с открытой детской душой. Мать всегда обещала старшим сёстрам задать большую трёпку, если кто из них обидит маленького Павлика, а он это чувствовал, и благодарно улыбался Евдокии. Улыбался за то, что не давала никому его в обиду, улыбался за то, что подарила ему жизнь. Хоть почти и в нищете жили, но мать всё же и его родила. Живи, Пашка, наперекор бедности, живи, пригретыми на печке ещё тремя сестрёнками. Авось вырастишь и будешь большим человеком, в прямом и переносном смысле. И Пашка жил, не сетуя на своё не вполне счастливое, но всё же, сносное детство. Жил, не подозревая, какая тяжёлая и трудная жизнь его ожидает впереди. После того как ушёл от них отец, Пашкина жизнь, можно сказать, пошла без материнской ласки. Маленький Павлик старался изо всех своих силёнок вер-нуть любовь матери к себе. Он ей улыбался. Заглядывал в глаза и снова улыбался. Старался быть спо-койным и попусту её не беспокоить. Но всё напрасно. Павлуша думал, почему мать так стала не спра-ведлива к нему? Ответа так и не находил.
Время неумолимо шло. Павел рос, потихоньку уходя в себя. Он превращался из весёлого, с пухленьки-ми щёчками, малыша, в серьёзного и задумчивого парнишку. Был худой, с грустными голубыми глаза-ми и замкнутый. Мать с ним почти не разговаривала и мало его замечала. Евдокия, как оставил её Сте-пан, всю свою душевную боль переложила почему – то на младшего – Павлушу. Она, брошенная его отцом, перестала замечать сына и как – то враз потеряла к нему интерес, а всю свою материнскую ласку разделила между Пашкиными сёстрами. Ему же от этой любви не досталось ни одной крохи. Маль-чишка часто думал, почему мать так не справедлива к нему? Ведь ничего плохого Пашка не делал. Если что и получалось не так, как хотелось бы матери, но он старался. Вот огород прополол, работал со сво-ими сестрёнками, но мать девчонок похвалила, а проходя мимо него, просто дала подзатыльник. Быва-ло, сядут за стол, Евдокия сначала девочкам еду разложит, а только потом ему, Павлу. Да ещё добавит обидные слова в адрес мальчика:
«Ешь, ешь, предателев сын! У, глаза бы мои тебя не видели!». И было ему обидно. От таких слов ника-кая еда в горло не лезла. Глотая слюну от голода и слёзы от обиды, мальчишка отвечал:
«Да сыт я, сыт. У Раиски молока попил с хлебом» — врал Пашка. Стесняясь своих слёз перед сёстрами, он торопился побыстрее выскочить из – за стола. Евдокия сына не останавливала; для неё было глав-ным – реже его видеть, не встречаться с его взглядом, с его синими глазами, как две капли воды похо-жие на своего отца. И Павлик убегал. Убегал в дальний угол сада, садился в укромном уголке в боль-ших лопухах и плакал. Там и находила его старшая сестра Галя. Она любила брата так сильно, что при-нимала к своему сердцу все его невзгоды и обиды. Добрая и заботливая Галинка приносила брату еду, успокаивала как могла и обещала брату, как только выйдет замуж, сразу же заберёт его к себе. Мать она не осуждала, хотя совсем не могла её понять. А однажды Галинка, что – бы порадовать хоть чем – то брата, построила для него шалашик. Получился он маленьким, но вполне уютным. Теперь у Пашки есть свой укромный уголок, где он сможет скрываться от своей матери, чтобы не болтаться у неё под нога-ми. Там же теперь можно и книжки читать и даже прятаться от дождя. Павел благодарил Галю и своих других сестёр – они так же участвовали в строительстве шалаша. Так у Павла появилось своё личное жильё, где он мог предаваться своим думам. Вначале он опасался того, что мать сломает его пристани-ще и придётся ему снова отсиживаться от её немилости в лопухах или в сараюшке. Но Дуся, хотя и зна-ла, что её сын теперь отсиживается в шалаше, который построили ему сёстры, как ни странно, Павла не тревожила. Раиска, его соседская девчонка, всегда была возле Пашки — одного его не оставляла. Пе-ределав по дому все дела, указанные матерью, она бежала выискивать соседского друга, что – бы скра-сить его одиночество. Шалашик Раиска оценила. –
-Мать как? Не вышвырнула тебя ещё отсюда?
-Не надо так про неё, она добрая… Дальше Павел не успел сказать. Раиска возмущённо затараторила:-
— Добрая?! Это ты так считаешь? Ну, ты, Пашка даёшь! Да она просто со света белого тебя сживает. Каждый об этом в деревне знает. Что ты всегда за неё заступаешься! Хоть и подруга твоя мать моей матери, но лично у меня к ней никакого уважения нет. Ты что, забыл, сколько раз тебе от неё достава-лось? Забыл, сколько раз ревел за сараюшкой от обиды на свою мать? Сколько себя помню, всё время ты Пашка от неё прячешься по разным углам. То на печке, то в дальнем углу сада, то у нас отсижива-ешься». Высказав наболевшее о матери своего дружка, Раиска стала разворачивать пирожки и угощать Пашку. Пирожки тётки Алёны были всегда вкусными. Мальчишка вмиг забывал неприятный разговор о своей матери и, нахваливая Раискину маму, уплетал за обе щеки пирожки. В том шалаше они с сосед-ской девчонкой долго думали над тем, как развернуть Евдокию к Пашке передом, да так, что – бы она наконец – то заметила своего сына, обратила на него свой материнский взор и очнулась от долгого сна, вспомнила своего любимого ранее Павлика, долгожданного, самого маленького из её детей. Долго ду-мали и спорили ребята в шалаше на эту тему, но ничего в голову не приходило. И всё же Раиска под-кинула идею. Павлу она понравилась. Нужно подарить Пашкиной матери что – нибудь из украшения. Мужа у неё нет, дарить подарки и баловать её некому. А любая женщина всегда хочет быть красивой. Денег у ребят не было, но по этому поводу они не огорчались. Решили делать всё своими руками. Они выведали у Галинки день рождение Пашкиной матери и работа началась. До августа времени ещё предостаточно. Друзья уходили в лес, копались и выискивали в сундуке у Раискиной матери всякие ненужные ей вещички, красили и сушили. В шалаш не пускали никого, даже Галинке Пашка вежливо отказывал. Сестра недоумённо пожимала плечами, улыбалась брату и, не желая его волновать, уходи-ла. Она догадывалась, что в шалаше рождается какой – то секрет. Алёна, никогда не ругавшая свою единственную дочь, теперь выкрикивала с крылечка:
«Да что же это такое! Целый месяц дочь родную не вижу. Мало того, что по дому перестала помогать, так ещё и есть её не дозовёшься». Продолжала так же громко:
« Раиска, Павел, выходите из шалаша. Борщ стынет. Ну, нельзя же вот так, голодными столько времени оставаться!». Главным правилом в жизни Алёны было что — бы все вокруг были сыты. Радуясь, как со-седский друг её дочери с аппетитом ест борщ с пирожками, Алёна взволнованно думала о несладком детстве Павлика. Евдокия же целыми днями пропадала на ферме и чем занят был её сын, её не интере-совало.
Бусы для Евдокии получились очень красивыми. Были они сделаны из желудей, покрашены красной эмалью и покрыты лаком. Тимофей по просьбе дочери принёс краску и лак из клуба. Между желудями Раиска придумала поместить белые бусинки, которые взяла из коллекции маминых бус. Рубиновый цвет желудей, с сочетанием белых перламутровых шариков делал рукотворное изделие просто изуми-тельным. Пашка глаз не мог оторвать, когда Раиска примерила на себя это ожерелье. На её шее укра-шение стало ещё привлекательней. Раиска поворачивалась налево и направо, и бусы переливались на солнце, словно настоящие, из магазина. Пашка произнёс шёпотом в изумлении: «Красота!».
-Ты прав. Красота — великая сила. У тёти Дуси таких никогда не было, только серёжки простые в ушах. От таких бус лёд у неё в груди обязательно тронется, а потом постепенно и растает. Если бы ты мне, Пашка, такие бусы подарил, я тебе простила бы всё!».
-Я подарю тебе самые дорогие, когда вырасту. Они будут красивее этих».
-Нет, эти бусы, Пашка, самые дорогие на свете! Ведь они сделаны с большой любовью и своими рука-ми. Давай и моей мамке такие же сделаем на её день рождение». И Павел согласился. Он смотрел на Раиску и в душе был ей так благодарен, что защемило в глазах. Она, его неизменная подруга всегда была рядом с ним. Делила все его невзгоды. И теперь старается для него – а вдруг после подарка сына сменит мать Пашкина свой гнев на милость? С большой надеждой и волнением ждал Павел дня рож-дения матери. Не с меньшим волнением ожидала этот день и Раиска. Евдокия же свой день рождение никогда не праздновала и не вспоминала. Всё это забылось и ушло в прошлое вместе с уходом Степа-на.
Этот день всё же наступил. Евдокия шла на ферму, вспоминала свадьбу со Степаном. Вспоминала, как он неумело застёгивал ей на шее дешёвенькие, но красивые бусики, купленные им за рождение первой дочки Галинки. Постылая её жизнь после предательского признания мужа, началась сразу же с того дня, когда услышала те самые признания из его уст. Они, эти горькие слова, до сих пор звучат в ушах Евдокии. Тогда, убитая теми словами, она чуть было мальчонку до смерти не напугала. Павлик был та-кой маленький, а ему пришлось стать мишенью тех событий. Какой позор! Но это сейчас Дуся понима-ет. А тогда было всё в другом цвете.
Работа, только работа спасала её от всего, что произошло с ней. Но именно с того самого горького дня тяжело ей стало общаться с сынишкой. И ничего она не могла с этим поделать. Это маленькое дитя любви, путаясь под ногами, заставляло её вздрагивать, вспоминать уходящую спину Степана и Евдокия после тех горьких переживаний просто возненавидела Пашку. Спасала брата Галинка. Она старалась убирать прочь с дороги матери неповинного ни в чём братишку. Зная о том, что её старшая дочь ответ-ственная и очень добрая, за мальчонку Дуся всё же не беспокоилась – ничего плохого с ним не случит-ся. Но душа Евдокии плакала. Плакала так, что хотелось броситься головой в омут. Останавливало её от этого шага её дети. Их было жалко, нельзя им без матери и Дуся продолжала жить. Жить только ради них, хотя иногда и возвращалось острое желание оставить этот мир. На всех мужиков, кроме своего соседа Тимофея, она смотрела презренно и пренебрежительно, давая понять каждому из них, что все они не представляют никакого интереса для неё. Она стала суровой и недоступной. На ферме бабы шептались:
«Вся беда Евдокии тенью легла на её сынишку. И сама от этого страдает». Вздыхали и жалели несчастную женщину. Тянула она теперь воз одна. Тянула за себя и за мужика. Отдавалась работе пол-ностью. За это её уважали. Совхоз помог купить корову, починить сараи. Навсегда умолкло пение на её крылечке с подругой Алёной. А как они раньше пели! Пели на два голоса, да так чисто и голосисто, что соловьи в черёмуховых кустах умолкали.
Хоть и настаивала Раиска на том, что нужно преподнести подарок матери у самой калитки, когда та будет возвращаться с работы, Пашка решил сделать это по — другому. Книг за свои одиннадцать лет он прочитал немало. Опять же спасибо соседской девчонке – этих книг у неё целый шкаф. Вспомнил мальчишка из одной такой книжки момент, который очень подошёл бы для сегодняшнего случая. Он так и поступил. Много раз про себя репетировал вручение подарка, обдумывал каждоё своё движение, всё так, как описывалось в книге. Оставалось только ждать дня рождения мамы. Пашка волновался всё больше и больше. Галинка приготовила салат на ужин, девчонки нарвали полевых цветов и поставили на середину стола. Готовили речь, что – бы поздравить Евдокию с днём рождения. Младшие сёстры мать с работы не дождались, а Галинка не мешала брату – знала, что тот сейчас с большим волнением ожидает её на порожке. Павел же сидел на крыльце, прислушиваясь к каждому шороху – не идёт ли? Темнота окружала Пашку, но он упорно не спускал глаз с калитки. Наконец — то он услышал шаги. Это она, его мама! Евдокия устало, с большой неохотой открыла калитку. Ноги предательски не слушались её. Вопреки её воли не слушались. Не хотели заходить в дом. Дети спят, в доме тишина. Зачем мать родила её? Для чего? Что – бы страдать? Устала она. Устала от работы, устала без помощника и без хо-зяина в доме, устала ловить жалостливые взгляды своих односельчан. Уйти. Нужно уйти наконец – то из этой жизни, тем самым навсегда обрести покой душевный и телесный. Пашка видел из своего укромного уголка, как мать не в дом пошла, а направилась к колодцу. Зачем? И темень, ничегошеньки не видно, да и ведро не взяла. К тому же есть вода в доме. А в кадушку он сам лично наносил воды, за этим строго следила Галя. Сердце мальчика тревожно забилось. Выскочив из веранды, он отправился к колодцу.
«Мама!» Пашка закричал что было сил, когда приблизившись к нему, увидел, что мать сидит на краю колодца, собираясь прыгнуть вниз.
«Не надо, мама, лучше меня, меня утопи! Я знаю, что это из – за меня ты жить не хочешь. Я уйду, мама, уйду с глаз твоих долой, только иди домой, там девочки – они тебя любят, ждут, хотели поздравить те-бя, да уснули. Нельзя им без тебя! Иди домой, иди, мама». Пашку лихорадило. Лихорадило и трясло от того, что только что вот сейчас он мог бы потерять свою мать. Потеряв отца, Пашка, конечно же стра-дал. Не хватало его ему. Но как можно лишиться матери, которая родила его и его сестрёнок? Пусть не улыбается она ему, но он всем своим нутром чувствует, что любит она его ничуть не меньше девочек. Он никого не слушает о нелюбви к себе своей матери, а ждёт. Ждёт и надеется, что когда – нибудь при-дёт время, когда она обнимет своего Павлика. И Пашка ждал. Сегодня ждал её с работы как никогда. И сегодня же понял, что ничего уже не изменить – не любит она его. В тягость он ей. Зуб не попадал на зуб. То ли от холода, то ли от страха за мать. Он крепко держал подол матери и боялся отпустить. А по-том заплакал, не выдержал. Пашка представил свою мать в холодных водах колодца и осиротевших се-стёр и ещё сильнее потянул мать за подол, не переставая реветь. Евдокия, впервые, за девять лет обни-мала сына, гладила его светлые кудри и причитала:
«Пойдём, пойдём домой, сынок. Я никогда больше так не поступлю. Я обещаю тебе». Застыв в объяти-ях у колодца, в полной кромешной темноте и тишине, мать и сын стояли не шевелясь, боясь выпустить друг друга из этих долгожданных объятий. Убедившись, что всё страшное позади, Пашка прошептал: «Пойдём домой, мама, ты с работы. Устала». Евдокия заметила цветы на столе. Подошла, понюхала. «Сёстры нарвали. Галинка ужин приготовила, тебя ждали, что – бы поздравить, да не дождались». Па-вел говорил, а сам волновался. У него тоже есть подарок для мамы.
«Я хотел тебе что – то сказать». Дуся заметила, как сын волнуется. Прошептала, что – бы не разбудить дочек:
-Ты не хочешь спать, сынок?
-Нет, нисколечко.
-Тогда пойдём в мою комнату, там ты мне и скажешь, что хотел. Пойдём, пошепчемся». В маленькой маминой спаленке Пашка взволнованно и тихо произнёс:
-У меня есть подарок для тебя. Только нужно тебе присесть перед зеркалом» Евдокия послушалась сы-на, села у тумбочки, взяла расчёску, стала расчёсывать свои длинные волосы, глядя на себя в тусклое, старое зеркало. Павлик заметил:
«Красивая ты у нас. Тебе бы побольше всяких украшений и ты была бы как настоящая городская краса-вица». Евдокия улыбнулась:
«Мне приятно слышать именно в этот день от мужчины, пусть даже от маленького».
«Я не маленький. Закрой глаза, мама». С этими словами он дрожащими руками надел ей на шею бусы. Пока Пашка завязывал их на узелок, Дуся сидела с закрытыми глазами перед зеркалом и от ожидания приятного сюрприза, улыбалась. Да и как ей не радоваться? Ей приготовил подарок её сын. Он только что спас её от необдуманного шага. И хотя она последние годы не уделяла ему должное внимание, Павлик её любит, не затаил на неё обиду, как она думала.
« Готово!» Евдокия открыла глаза и увидела рубиновое ожерелье вокруг своей шеи. Оно было прекрас-ным. Даже при слабом освещении бусы переливались и сверкали. Не отрывая глаз от красоты, спроси-ла: «А где же ты деньги взял, сынок?»
«Я сам сделал. Своими руками, только Раиска ещё мне немного помогала. Нравиться, мам?». У Пашки взволнованно билось сердце – понравится ли матери его подарок? И в это время взгляды их встрети-лись в самом центре зеркала. Пашка видел красивую маму в его бусах, а Евдокия вдруг увидела в зер-кале своего Степана. Она вздрогнула. Когда то вот так же, перед этим зеркалом застёгивал он ей бусы, подаренные в честь рождения Гали. В один миг зеркало разлетелось вдребезги. Мать Пашкина была в истерике. Она топтала ногами разбившие на полу осколки и твердила с искажённым лицом:
«Ненавижу! Ненавижу!». В комнатку вбежала Галинка:
«Что случилось?». Испуганная Галя смотрела то на брата, то на возбуждённую мать. Всё это время Галя находилась в детской комнате и очень переживала за брата – как у него сложится с подарком для мамы? Найдут ли сегодня они оба хорошие и нужные слова друг для друга, так необходимые обоим? В это время Дуся пыталась разорвать на себе бусы. Они жгли ей шею, напоминая вновь и вновь о том дне, когда Пашкин отец опозорил её на всю деревню, убежав от неё к другой. Сейчас, в образе своего сына он снова попытался ей об этом напомнить. Хотел ещё и ещё раз посмеяться над ней и день выбрал под-ходящий – день её рождения. Евдокия подняла на перепуганного сына свои полные ненависти глаза и прошептала в негодовании:
«Убирайся прочь, предателево семя. Вы с отцом заодно. Только и жди от вас беды». Дуся снова рванула что было сил за верёвочку и бусы, которые были нанизаны Пашкой с большой любовью и на этот раз рассыпались. Мальчишка выбежал из комнаты матери и залез на печь. Зимой и летом он спал на ней и была эта печь Пашке вместо матери; и грела, и прятала от посторонних глаз и баюкала. Свернувшись калачиком, уткнув в свои худые коленки голову, он безутешно, тихо заплакал.
-Что случилось, мама?»- Галя ничего не понимала.
-Твой брат преподнёс мне подарок. Перед зеркалом надел бусы, но в зеркале я увидела вашего отца, дочка! Я так испугалась, что у меня чуть сердце из груди не выскочило. Степан шёл прямо на меня и смотрел в глаза, напоминая о прошлом, он смеялся надо мной, дочка!» Выслушав от матери причину её испуга, Галя с укором посмотрела на неё, потом успокоила:
-Мама, приди в себя наконец – то. В зеркале ты увидела Павлика. Ничего удивительного в том нет, ес-ли увидела знакомый образ. Сама знаешь, что Павлик – копия своего отца. Чему тут удивляться, чему пугаться? Ты даже не можешь вспомнить, когда сына своего внимательно разглядывала. Время на ме-сте не стоит и мальчишка растёт. Растёт и становится всё больше и больше похожим на отца. Только вины Павлика в том нет. Зря ты его обижаешь. Он так для тебя старался! Так нельзя! Мы все от этого уже устали». Галя в свои шестнадцать лет была рассудительной, справедливой и серьёзной. Первой по-мощницей была старшая дочь для Евдокии. Она её очень любила и часто с ней советовалась. Сейчас Галинка пыталась в очередной раз открыть её глаза на сына. Напомнить, что пора всё забыть и изме-нить своё отношение к нему. Говорила, а сама при этом собирала в совок осколки зеркала, на которые Евдокия с опаской поглядывала. Рассыпавшее ожерелье из желудей и бусинок Галя бережно собрала и, посмотрев с большим сожалением на то, что от всего этого осталось, вышла из комнаты, снова бросив на мать укоризненный свой взгляд.
Раиска нервно жевала травинку и была не в себе от гнева. Пашка ей всё рассказал, пропустив случай с колодцем.
-Ну, теперь ты окончательно убедился в том, что по — хорошему с твоей матерью нельзя? А если хочешь знать моё личное мнение, то я бы такую мать матерью не считала. Ты не обижайся, но во мне сейчас всё кипит от возмущения! Я просто видеть её не хочу. Сколько раз я тебе, Пашка, говорила, что бы ты шёл жить к нам. Мешаешь ты ей, вот она и злится. И что бы ты для неё ни сделал, всё будет не так». Павел молчал. Говорить что – то сейчас в оправдание матери, как было всегда, ему не хотелось. В душе посе-лилась какая – то пустота. Ночью он всё выплакал. И для себя решил, что пусть всё остается так, как было. Только теперь он для себя сделал вывод – меньше показываться на глаза матери и никакой ини-циативы больше не проявлять.
Раиска посмотрела на своего понурого друга и, как – бы зла она сейчас не была на Пашкину мать, всё же произнесла, что бы как- то успокоить приятеля:
«Моя мамка всегда говорит, что время лечит. Надо ещё подождать, Пашка. Она же человек – твоя мать, может, поймёт, опомнится и когда – нибудь всё же обнимет тебя с раскаяниями».
-Знаешь, Раиска, я недавно подумал о том, что все мои беды от моего отца. То- же мне герой – сбежал от нас, вот мамка и злится, а достаётся мне. Почему – то дядя Тимофей всегда заступается за моего отца, всё время твердит, что как вырасту, тогда и пойму. А что тут понимать? Он действительно предатель, а я сын предателя. Вот такое наследство оставил мне отец». Пашка посмотрел куда – то мимо Раиски и, прищурив свои синие глаза, о чём – то думал.
Лёнька, хоть и наслаждался поездкой, всё же ему уже хотелось побыстрее встретиться с отцом. Он то и дело подбегал к расписанию, что висело напротив купе проводниц, высчитывал станции и полустанки, что остались до Улан – Удэ. Проводница Тамара, понимая нетерпение мальчика, пыталась его чем – то занять:
-Лёнь, пробегись по купе, узнай, кому и сколько нужно чаю, у меня уже кипяток готов. Отвлекись от печальных мыслей. Не волнуйся, мимо твоего отца не проедем». Лёнька вздыхал, потом тут же пере-ключался на повседневную жизнь в вагоне. Он бежал к пассажирам, к тем, кто стал за время пути близкими и к тем, кто недавно вошёл в вагон. Лёнькина мама тоже уже предвкушала встречу с мужем. Она улыбнулась, как должно быть Павел по ней соскучился! По ней, по дочке и сыну! Скоро они будут все вместе. Сейчас она уже не сомневалась, что сделала правильно, забрав обоих своих детей. Дети должны жить с родителями, тем более, такие маленькие, как их. Паша будет рад их всех увидеть. Инте-ресно, изменился ли он за эти полгода? Как – никак, новое место, новые друзья и новая работа, ответ-ственная, как он писал. Это время могло Павла изменить. Наверняка, стал более собранным, закалился сибирским характером, вон какая стужа за окном! Она вспоминает, как озадачила мужа о том, что им, как и многим другим, нужно ехать на начинающую стройку. Она боялась, что Паша наотрез откажется менять свою работу, свой налаженный быт, бросать квартиру, которой совсем недавно радовались. Но…
Звонким эхом прокатилось по всей стране слово — БАМ. Катерина тут же решила, что не останутся в стороне от такого события и они с Павлом. Ехать, непременно ехать, ведь когда – то давно, предсказы-вал её отец, что такая стройка возродится. Кому, как не ей, дочери геолога, ехать в тайгу? Её сердце отозвалось на зов Родины и Катерина, уговорив мужа, стала собирать его в дальнюю дорогу. Как она не пыталась доказать Павлу, что ей тоже нужно ехать с ним, муж был непреклонен. Сначала он один по-едет в этот неизведанный край, а потом уже и её с детьми заберёт.
Прожив с Катериной шесть лет, забитый деревенской жизнью и полностью закомплексованный Пашка, с помощью своей бесстрашной жены, постепенно превращался из деревенщины в уверенного смелого городского мужчину. Теперь Катерина была вполне уверена в том, что её Паша не пропадёт, не спасует перед трудностями на том самом БАМЕ. Не подведёт её. Школа жизни с Катериной даром не прошла. Она его из стеснительного и хилого паренька сделала спортивным, выносливым и смелым. Она ходила с ним в походы, каталась на лыжах с гор. Приучила к настоящей зимней рыбалке, где рыба клюёт даже без насадки. Пашка поднимался ранним утром в выходные дни, что бы облиться холодной водой. И ес-ли он этого не делал, то Катерина выливала воду прямо ему в постель. Вначале Павел от такой непред-сказуемой жизни хотел уехать обратно в свою деревню. Ужасной ему показалась его женитьба на Кате-рине. Он вздрагивал во сне, боясь, что выльется ему на голову холодная вода. Вскакивал ночью от того, что снились горы, и он на лыжах кубарем летит с них. Снилась деревня с тихими улочками и своим привычным уютом. Пашка подумывал, а не сбежать ли ему с этого холодного Урала в свою деревень-ку? Там по субботам топится банька, зарядку никто не заставит делать и вставать на заре не надо. И как только хочется Кате вставать ни свет – ни заря? Вот неугомонная! Сама не спит и другим не даёт. Но это он так думал вначале. Потом привык к плотному режиму и уже не чувствовал себя обиженным. Даже наоборот. Полюбил красоту Уральских гор. И особенно красивы они были ранним утром. Не бо-ялся уже Павел холодной воды и привык к этой процедуре. А что – бы уехать снова в деревню, даже и не думал об этом. Он любил свою Катю, её своенравную сестрёнку, нашёл общий язык с Катиной ма-мой. Мария Леонидовна была человеком с ангельской душой. Как могла, помогала парню привыкать жить в городе. В городе шахтёров, где жизнь совершенно другая, нежели в «Звонких Ключах». Устрои-ли Павла в шахту сварщиком. Он выучился этой профессии у себя дома. Работа ему нравилась настоль-ко, что другую себе Пашка и не желал. Он уже прижился на Урале, у него была хорошая работа в шах-те, были друзья, хотя сам себе признавался, что уж очень на этом Урале холодно. Позже они переехали в Москву. Помог Антон, друг Катиной мамы. Катерина с Павлом устроились в Метрострой от него и квартиру получили. И тут этот БАМ. Многие шахтёры отправлялись на эту стройку. Семьями уезжа-ли. Им присылали вызов и они уезжали. Катерина вызова ждать не стала. Не зная точного адреса, куда ехать, пошла на вокзал, попросила кассиршу дать ей билет в ту сторону, куда едут все. Оказалось, что БАМ большой, билеты берут кто куда. Кассирша, заметив Катино замешательство, сказала:
«Многие едут по вызову, поэтому они знают, куда именно ехать. Попросите адрес у них. Я же не могу знать точного адреса, если даже Вы его не знаете». И как – то грубо закрыла перед ней окошко. Катери-на шла домой и разочарованно думала, что не может такого быть, что – бы продавать людям билеты и не запоминать станции. Ну, или хотя бы направления. Странно очень! Может кассирша завидует тем, кто уезжает на этот самый БАМ? Нет, не на ту напали! Шаги становились всё медленней и медленней. Катерина повернула назад и быстрым шагом направилась назад, к вокзалу. Она знает, куда ехать. В сторону Байкала нужно двигаться. Если называется стройка – Байкало – Амурская Магистраль, значит и ехать нужно прямо к Байкалу, а там подскажут. Простая арифметика. Подойдя к кассе, Катерина по-стучала в закрытое окошко, уверенным голосом произнесла:
«Мне один билет до Слюдянки». Эту Станцию Катя знала по карте. И находилась она где – то у берегов Байкала. Не один раз путешествовала по книге, которую подарил ей дядя Антон. А уж Байкал она рас-сматривала тысячу раз. Кому, как не ей отправляться теперь в край своей мечты? Время пришло и она его не упустит. Кассирша удивлённо и как – то не дружелюбно переспросила:
«Вы уверены, что именно туда Вам нужно? Вам бы сначала поточнее узнать адрес. Очень странные люди – хотят ехать, а сами не знают куда!». Минуту она бездействовала, куда – то и на что – то отвле-калась, потом не сдержалась – высказалась:
«Все с ума посходили с этим Бамом, думают, что там деньги с неба валятся, мечется народ, сам не знает, чего хочет. Не долог тот день, когда назад будете все бежать оттуда». Катерина, не понимая взволно-ванное поведение кассирши, твёрдо и убедительно ответила:
«Я – то знаю, куда мне ехать, а вот Вы бездушная, чёрствая и абсолютно равнодушная ко всему, что происходит у нас в стране. Вы даже не интересуетесь, где этот БАМ, хотя уже не одну сотню билетов продали. Слава Богу, что не все такие флегматичные, иначе остался бы призыв нашей Родины только в призывах газет и вещанием по радио. Вот так – бы и сидела вся страна по своим конурам». Катерина взяла билет, пожелала дальнейшей спокойной жизни тучной кассирше и поторопилась скорее выйти с вокзала. Её просто распирало от невежества, с которым она только, что столкнулась. Ну не хочет чело-век никуда ехать, так кто ж его заставляет! Но проявлять агрессию к другим, кто хочет что – то изме-нить в своей жизни, тем самым ещё и своей стране помочь – это уже ни в какие рамки не вписывается! Хочешь оставаться в стороне от всех величайших событий страны, оставайся, только не мешай другим. С таким осадком в душе явилась Катерина домой. Немного успокоившись, достала билетик, поцеловала его и стала разглядывать. На карте железных дорог нашла станцию Слюдянка и тепло стало на душе. Где – то там начинается БАМ. Она уверена в этом. Паша не подведёт, он найдёт эту стройку и позовёт её.
Станция Слюдянка. После тёплого купе скорого поезда, на улице Павлу показалось холодно. Было раннее утро, он поёжился, огляделся и побежал на вокзал. Павлу думалось, что когда выйдет на своей станции, то непременно увидит много народа, что все они приехали на стройку и будет всё понятно и хорошо. Но ничего такого он не увидел. Кругом тишина, людей совсем мало, вдали он увидел какой – то заводишко и вокруг него много брёвен. Может оттуда начинается БАМ? Вошёл в вокзал. На вокзале было чуть теплее, чем на улице, народа немного. Почти все дремлют, в ожидании своих поездов. Паш-ка подошёл к кассе. Оглядев дремлющий народ, спросил сонную кассиршу:
«Вы не подскажете, где начинается Бам? Мне очень туда нужно добраться». К удивлению Павла, кас-сирша ответила со знанием дела:
«Можно начать с Нижнеангарска. Сейчас в основном туда все подтягиваются. А уже там можно по-конкретнее определиться. Но только Вы не доехали. Вам нужно было ехать до Улан – Уде, а там само-лётом — кукурузником. Хотя можно и на барже по Байкалу от Иркутска. Вам как удобнее?» Пашка по-благодарил вежливую кассиршу и ответил, что подумает. В кафе он выпил горячего кофе, согрелся и пристроился на скамейке. Нужно было решать, как дальше быть? Он думал о том, как Катерина поку-пала ему билет? Почему она решила, что уже здесь, в Слюдянке начинается БАМ? Вот ведь какая ока-зия! Теперь ему всё это разруливать. Всё же решил духом не падать. Этому так же научила его Катери-на. Вышел снова на улицу. Солнышко стало пригревать и на душе посветлело. Конец лета. Все переез-ды лучше бы делать весной, но раз так получилось, значит, так тому и быть. Пашка к различным своим приключениям привык, был с ними на ты. Вот и сейчас; он вздохнул поглубже и шагнул к новой, неизведанной своей жизни. Нужно всё преодолеть. Не подведёт он Катерину, он так её любит, что ещё не успел отъехать от дома, а уже скучает по ней. Вошёл снова в вокзал и направился к кассе, решил вернуться до Иркутска, а там на барже. Поезд на Улан – Удэ теперь пройдёт только утром. Касса за-крылась на перерыв. Пашка присел на скамейку, стал от нечего делать разглядывать пассажиров. Каж-дый из них был занят своими мыслями. На одной из скамеек он заметил смешного грузина. Тот всё время переставлял свой деревянный чемодан, оглядывал народ, снова перемещал чемодан. Его кепка, словно блин на голове, закрывала ему обозрение и он, что – бы посмотреть на кого – нибудь, смешно задирал свою голову. Павел улыбнулся. Они встретились взглядом и грузин тоже улыбнулся ему во все свои ослепительно белые зубы. Усы грузина топорщились, как у казака и от этого казалось, что он вот, вот выскочит на середину вокзала с танцем. Наконец – то смешной грузин угомонился. Разлёгся на скамейке, положив голову на чемодан. Пашка тоже решил немного подремать, пока не откроется касса. Он закрыл глаза, продолжая улыбаться от смешного вида незнакомца. Наверное, едет домой, в Грузию из гостей. Или наоборот, в гости едет. Хорошо у них в Грузии. Виноград, вино, фрукты разные. Хотя и грело на улице солнце, в здании вокзала было как – то неуютно холодно. Горячий кофе из организма улетучился и стало снова немного морозить. Вспоминая всё хорошее, Пашка не заметил, как уснул. Снился ему отец. Павел не помнил его и до этого дня он никогда ему не снился. А сейчас он видел его, как воочию. Он качал маленького Павлика на расписной лошадке и гладил по голове. А Пашка в бе-ленькой рубашонке и с такими же белыми волосами смеялся от счастья.
Павел хранил письмо от отца, где он с тюрьмы писал маме, что скоро вернётся к ним. В письме он бла-годарил маму за деньги, которые ушли на адвоката и теперь есть надежда, что он вернётся раньше назначенного срока. И обещал, как только вернётся, смастерит Павлику лошадку. Эта лошадка и сни-лась Пашке многие годы. Лошадка снилась, а отец никогда. Не вернулся отец, не выточил сыну лошад-ку. Ох, как нужен он был порой мальчишке! Сколько было вопросов к отцу. И так иногда хотелось по-говорить ему не с мамой, а с отцом. И вот только теперь, по дороге на БАМ отец приснился сыну. Он видел его как на яву. Пашка во сне шептал, обращаясь к нему:
«Так и вырос я с единственным напоминанием о тебе – с деревянным крестиком в мешочке на верёвоч-ке. Он и сейчас со мной. Где ты, отец? Что с тобой потом случилось? Чему и кому верить? Мне тебя так не хватало все мальчишеские годы. И даже сейчас встреча с тобой была – бы мне подарком судьбы. Да только это всё так и остаётся в мечтах, в далёких и выстраданных». И снилась Павлу его деревня, его матушка, его девчонки – сестрёнки. Снился шалашик и плот. Снился Петька, выплясывающий «Яблоч-ко» и похороны его бабушки. Снилась черноглазая его самая преданная подруга Раиска. Она толкала его и твердила:
«Брат, брат, проснись». Павел с трудом открыл глаза – увидел перед своими глазами чёрные глаза гру-зина, его пышные усы и кепку. Пашка от неожиданности вскрикнул – он не сразу понял, почему Раиска вдруг, напялила кепку, да ещё и усы прицепила? Если хотела испугать друга, то ей это удалось. У него до сих пор выпрыгивает сердце. Оглядевшись вокруг и, сообразив, где он находится, Павел улыбнулся грузину:
«Прости, друг, уснул я». Грузин обрадовано представился по – русски:
«Сашко. Зови меня просто Сашко грузин. Брат, я замёрз, ты замёрз. Пошли чай пить. В кафе чая нет, только кофе, а я его не пью». Павел тоже представился и поинтересовался:
«А где мы кипяток возьмём?» Но грузин уже вёл его куда – то, а выйдя из здания вокзала, произнёс: «Пойдём к пилораме, там мужчины работают, и кипяток у них наверняка есть». Сашко грузин чемодан из рук не выпускал, и было заметно, что он был тяжёлым. Кипяток им дали и выделили кружки и за-варку. Мужики, рабочие пилорамы, глядя на забавного грузина и его громоздкий чемодан, смеясь, го-ворили:
«У тебя там что, золото? Сашко не обиделся. Улыбаясь во все свои пышные усы, отвечал:
«На БАМ еду. Золото оттуда повезу». Степан поперхнулся чаем – ничего себе, попутчик. По – русски говорит кое – как, а туда же, на БАМ собрался. Ну и ну! Все уже смеялись громко:
«Себя, смотри, не потеряй на том БАМе». Грузин рассмешил всех. Посмеявшись вместе со всеми, ска-зал на ломаном русском:
«Почему смеётесь? Я умею работать. Говорят, на БАМе хорошо платят. Обещал матери привезти пол-ный чемодан денег, что – бы она ни в чём не нуждалась. Отца на войне убили. Сестру замуж отдам. За-работаю много денег, потом и сам женюсь. На Баме можно заработать, в ауле – нет». Сашко оказался молодым парнем. Весёлым и общительным. Оглядев всех дружелюбным взглядом, он вдруг стал от-крывать чемодан. Все рабочие пилорамы с интересом наблюдали, что хочет им показать грузин. В че-модане у Сашко лежали рядышком три бутыли в плетёных корзинах, пара трусов и носки:
«Вот. Везу на БАМ вино. Друзей буду новых угощать. Так мама велела. Говорила мне:
«Найди, сынок, хороших друзей, угости их нашим вином, не скупись. А мне и не жалко. До БАМА ещё не доехал, а вот уже друзья у меня есть». С этими словами он собрался разлить всем собравшимся возле него это своё вино. Бригадир остановил добродушного грузина, сказал, обращаясь к бригаде:
«Хватит зубоскалить. Расходитесь по своим рабочим местам». И уже с теплотой в голосе продолжил, обращаясь к грузинскому парню:
«А вино, Сашко ты нальёшь своим настоящим друзьям на БАМЕ. Мы желаем тебе обрести хороших и настоящих друзей и полный чемодан денег. На обратном пути заезжай. А если хочешь – можешь с нами остаться. Денег много, как на БАМЕ не обещаем, а вот общежитие, работу и невесту хоть сейчас». Сашко всех поблагодарил, закрыл свой чемодан и решительно сказал:
«Нет. Я на БАМ».
«Ну, на БАМ, так на БАМ». И бригадир спросил Павла:
«Вы вместе?». Павел, убедившись, что грузин теперь его попутчик, пожал плечами и кивнул головой. Бригада, пожелав будущим бамовцам удачи, отправилась по своим рабочим местам. Завизжали пилы, загудел погрузчик. Напившись горячего чая в цехе пилорамы, попутчики раскраснелись. Стало даже жарко. Да ещё солнце, поднявшись, уже вовсю грело. Грузин сказал:
«Тепло стало, друг. Тепло от чая, тепло от хороших добрых слов, от того, что мы теперь вместе. Значит, ты тоже едешь на этот самый БАМ? Знаешь, брат, прости, что разбудил тебя. Ты стонал. Отца звал. Он где? Ты его потерял?» Грузин остановился, бережно прижимая к себе свой чемодан, посмотрел в глаза Павлу и произнёс:
«Ты мне всё рассказывай. Я пойму, выслушаю и тебе станет легче». Он вдруг загрустил и продолжил: —Мой отец погиб на войне. Совсем его не помню. А когда ты начал во сне говорить:
«Отец, отец», так я сразу и разбудил тебя. Тебе было плохо, мне плохо, не грусти. Зато мы чаю попили, с хорошими людьми познакомились». Сашко оглянулся на тех. кто так по – доброму принял их. Павел сказал:
-Нам нужно определиться, куда ехать. Вот ты. По какому адресу едешь? –
-На БАМ я еду. –
-Да что ты заладил; БАМ, БАМ. Адрес у тебя какой – нибудь есть?
-Нет адреса. Брат, если и ты туда же, куда и я, зачем мне адрес? Мне теперь с тобой надо.
-Значит, и у тебя адреса нет». Павел посмотрел на грузина и понял, что теперь он за него в ответе.
-Значит так, едем на барже до Нижнеангарска, а там посмотрим».
-Хоть и медленней, да зато дешевле и романтичней. Какая у тебя специальность? –
-Я всё умею делать». — взволнованно ответил грузин.
«Стричь овец, шить ботинки и сапоги, работать в кузне, делать из глины кирпичи и даже петь и тан-цевать». Павел улыбнулся:
-Всё это годится в вашем ауле. А туда, куда мы едем, там нужно строить мосты, железные дороги и тоннели для поездов. Я вот, например, сварщик. А если ты работал в кузне, я думаю, что сможешь быть полезным для Великой стройки. Пойдём брать билет до Иркутска, а там вплавь до самого БАма». Саш-ко обрадовано вскликнул:
«Я с тобой, брат, хоть на край света!». Он весело закружился вокруг Павла, поддерживая свой тяжёлый чемодан, и стучал по его фанерным бокам в ритме, как по барабану. Пашка вздохнул:
«Наверное, край света и есть – БАМ». Подошли к вокзалу. И только теперь Павел заметил, что здание построено из белого мрамора. Пашка многие камни знал. У отца Катиного большая коллекция камней. Грузин тоже восхищался красотой камня, который на солнце просто сиял:
-Вай, вай! У нас дома в горах много камней, но таких не встретишь».
Только к вечеру попали друзья в Иркутск. Переночевав на вокзале, отправились к речному порту. Узнали какая баржа отчаливает до Нижнеангарска, заплатили деньги и стали ждать, пока кончится по-грузка на баржу. Спустились к реке посмотреть, как идёт погрузка. Грузили стройматериал для бамов-цев. Это Павел сразу определил – на одном из тюков было написано крупно; БАМ. 11 ОТРЯД. Грузили дублёнки, валенки, сапоги, пилы, топоры, спецовку. На барже уже были складированы аккуратно ка-кие – то чугунные или железные полукольца. Грузин поинтересовался у парня, который отправлял груз на баржу:
«Брат, а что это за полукольца такие? Колодцы делать? Вот бы нам в аул такие!» Парень улыбнулся грузину с чемоданом:
«Нет, это тюбинги – ими окольцовывают тоннели». Сашко удивился, поторопился этой новостью по-делиться со своим новым другом. Павел наслаждался природой. Тихие воды таинственного Байкала настолько завораживали душу, что Павел тут же понял Катиного отца. Он говорил дочери, что Бай-кальские края притягивают к себе ещё и ещё раз того, кто однажды там побывал. Теперь же Павел мыс-ленно благодарил жену за то, что отправила его в далёкое путешествие, купив билет не по назначению и то могло бы случится так, что не смог бы он увидеть вот так близко священное море. Подбежал гру-зин, поведал Павлу про тюбинги и так, как времени было ещё предостаточно, уговорил его на рюмочку вина: «Боюсь, брат, скиснет совсем наше с мамой вино, а мы так его и не попробуем. Обидится мама. Скажет: «Хорошее было вино, а ты, Сашко, его погубил и даже не дал попробовать друзьям». Пашка засмеялся и согласился. Попутчики уселись на склоне берега, сняли туфли, что – бы ноги отдохнули за то время, как они путешествуют. Ногам и всему организму стало легко и свободно. Приятели уселись так, что – бы можно было видеть баржу, на которой скоро поплывут и, не боясь от неё отстать, прияте-ли могли теперь себе позволить насладиться минуткой расслабления. С первой бутыли была снята пе-чать. Грузин встал с кружкой в руке, отряхнул с брюк землю, сделал очень серьёзное лицо и начал тост:
«Вот и пришло время, когда я отпечатываю первую бутыль вина. А это говорит о том, что у меня по-явился первый друг. Пусть это вино укрепит нашу дружбу и с этим первым бокалом пусть откроются перед нами новые горизонты с новыми друзьями и новой, наполненной интересными событиями, жизнь». Он с трудом подбирал русские слова, говорил вперемешку с грузинским, но Павел понимал друга и удивлялся тому, как красиво может Сашко излагать. Эта баржа и эти воды Байкала увозили но-вых друзей в новую жизнь. Был конец лета, яркие краски уже раскрашивали Байкальский край. Ночью и утром было уже холодно, но ближе к полудню солнце грело так, что становилось жарко. Павел с гру-зином расположились рядышком на каких – то ящиках и любовались берегами Байкала. Грузин нако-нец – то снял своё пальто. Павел был рад такому другу, как Сашко. Он был просто благодарен судьбе за то, что она послала ему такого замечательного попутчика.
– Знаешь, Сашко, теперь то мы точно доберёмся до БАМа. Спасибо тебе.
– За что?
– Просто за то, что ты появился на моём пути. Посмотри, какая красота кругом! Живописна природа Забайкалья! Прохлада и чистый воздух царят в горных ущельях. Кругом вековые сосны и кедры, как патриархи зелёной, девственной тайги. Весной, когда зацветает багульник, в лесу как бы полыхает нежное, сиренево – фиолетовое пламя. Летом лес полон запахов трав, на полянах красуется редкой кра-соты ярко – красный цветок – сарана. В тайге сразу же обступают ветки можжевельника, кусты сморо-дины, малины, брусники» Грузин с восхищением смотрел на Павла:
«Ты здесь был? Так красиво сказал, что Сашко просто радуется своим сердцем».
-Не был я никогда здесь, но читал в книжке моей жены про Байкал. Видишь, пригодилось. А знаешь, что говорил о крае Забайкалья наш писатель Антон Павлович Чехов?-
– Нет, совсем ничего не знаю» — с сожалением в голосе проговорил Сашко.
-Он так отзывался об этих местах:
-В Забайкалье я находил всё, что хотел; днём скачешь по Кавказу, ночью по Донской степи, а утром оч-нёшься от дремоты, — глядь, уже Полтавская губерния – и так тысячу вёрст!»
-Вай, вай, он тоже красиво говорил!» Сашко всматривается в берега, восторгается величественно-стью моря и что – то тихо бормочет в свои усы по- грузински. Баржа плывёт медленно, и можно не то-ропясь любоваться красотами берегов Байкала. Откуда-то донеслась музыка. Павел заметил, как из руб-ки баржи выскочил молодой мужчина Пашкиных лет. У него в руках был транзистор. Этот приёмник парень поставил возле сидящего у рубки мужчины, который курил и смотрел в одну точку далеко на берег. Парень снова исчез в рубке. Видно он был работником на барже. Пассажиры держались особня-ком, в кучке. Кто сидел на своих вещичках, кто-то группировался и все о чем то говорили. Вон кучка молодых парней и девчонок в каких то одинаковых формах. Павел на их эмблемах увидел заветные буквы «БАМ». Он улыбнулся – было хорошо на душе. Раньше Павел скептически отнёсся к призыву на эту стройку. Он даже посмеивался над теми, кто собирался в неизведанный край и в необжитые места. Он, в силу своего несмелого характера, может быть и не рискнул сделать этот шаг. Но Пашка прекрас-но знал свою жену. Знал её любовь к путешествиям. Знал её давнею мечту – увидеть Байкал и его окрестности. Всегда об этом только и говорила. А тут на тебе – Байкало-Амурская Магистраль. Он даже и перечить ей не стал. Обреченно и молча он смотрел на то, как жена собирала его сумку в дорогу, объ-ясняла, что и где находится в этой сумке. Она хлопотала. Она волновалась. Она надеялась, что Пашка пробьёт дорогу к её мечте, а потом и позовёт её за собой. Павел улыбнулся, вспоминая, как суетилась Катерина, провожая его на вокзале. Пашка любил свою Катюшку. Она была худенькая и маленькая, как воробушек. Он носил её на руках по комнатам, баловал пирожными и зефиром – она всё это обожала. Он уже так по ней соскучился, даже как-то поёжился, собираясь весь в кучу. Ночью он свою Катюшку обнимал, прижимал к себе и она почти вся помещалась в его огромных руках, длинных ногах и любя-щем сердцем. Павел обнимал её целиком и полностью. Дышал на неё своей любовью, стараясь что бы ни в одну щёлочку жена не выскользнула. Катя чувствовала себя в такие минуты как в сумочке кенгу-ру. Надёжно и защищено. Она млела и таяла в Пашкиных руках и в его любви, как чугунок со щами в русской печи. Павел, обделённый любовью в детстве матери, вырос и превратился в любящего мужа и отца. Всю свою любовь он отдавал своей жене и детям. Дети же для Пашки были какими-то Божества-ми. Лёнька с большими голубыми глазами и чёрными густыми ресницами, напоминал ему маленького принца из сказки его детской книжки. Маленькая Танюшка с огромными серыми глазами, была словно ангел. Павел часто, играя с ней, говорил, заглядывая за её спинку:
«Ну — ка, где тут у нас крылышки?» и легонько щекотал хохочущую дочку. Он обожал их всех. Уважал тёщу – Марию Леонидовну, и был благодарен им всем. Павел уловил знакомую музыку. Звучала люби-мая Катина песня
«Две девчонки танцуют на палубе». Грузин сидел, обняв свой чемодан, улыбался глядя на то, как валь-сируют на палубе баржи девчонки с косичками, одетые в бамовскую форму. Павел увидел пожилую женщину, которая вышла с тазиком белья с нижней части баржи. Она развесила бельё на верёвку, кото-рая была привязана от рубки до столбика, прибитого к корме баржи. На палубе стало по – домашнему уютно. Тут выскочил всё тот же парень, в его руках была телогрейка. Парень, обращаясь к женщине, развешивающей бельё, крикнул:
«Мам, ты опять вешаешь бельё перед пассажирами!». Женщина спокойно ответила:
«Ничего страшного. Уж какой год здесь оно висит. И не бельё это, а полотенца. А пассажиры – что ж?». Женщина оглядела пассажиров, вздохнула, сказала:
«Они всё едут и едут, сердечные. Раньше на прииски ехали, теперь вот на БАМ». И отправилась с пу-стым тазом обратно к себе. Павлу было слышно всё, о чём они говорили. Парень махнул рукой на мать, подошёл к мужчине. До Павла сквозь музыку донеслось:
«Оденься, отец, а то снова простудишь свои лёгкие и бережно накинул на мужчину телогрейку. Тот и не пошевельнулся. Как курил папироску, глядя на проплывающие берега, так и продолжал молча ку-рить, уставившись в никуда. Видно было, что берега эти этому старику порядком надоели. Наверное, не один год ходит на этой барже. Павел задумался, но вдруг вздрогнул от знакомой фамилии:
«Егоров, айда завтракать. Уже скоро обед, а ты так ещё ничего и не ел». Пашка приподнялся, во все глаза уставился на сгорбившего старика в телогрейке с папиросой во рту. Женщина, которая вешала бельё, видимо приходилась женой пожилому мужчине, потому что пригрозила сыном, если тот через минуту не придёт завтракать. У Пашки почему – то заколотилось сердце. Он смотрел во все глаза на мужчину, по фамилии Егоров, потом повернулся к Грузину. Тот знал уже фамилию нового своего при-ятеля. Лёгкая фамилия, запоминающая. Павел смотрел на грузина, который так же, как и его друг, слы-шал обращение женщины к старику. Смотрел взволнованно и испуганно:
«Сашко! Ты веришь в чудеса?»
«Если бы отец с фронта вернулся, то поверил бы».
«Вот я видел на вокзале во сне отца. Как ты думаешь, это неспроста?»
«Я думаю, что ничего просто так не случается. Всё вокруг нас не просто так. И сон твой тоже не слу-чайный. Ты рассказывал, что даже и не знаешь, где сейчас твой отец. Но теперь, может случится так, что получишь от него весточку после своего сна». Грузин заметил, что Павел вглядывается в мужчину в телогрейке. Тоже заволновался. Пашка произнёс:
«Понимаешь, Сашко, я что – то чувствую в душе. Какой – то трепет. Услышал свою фамилию и раз-волновался, хотя эта фамилия очень распространенная. Мало ли по стране Егоровых?» Сашко тоже стал волноваться. А вдруг и на самом деле сон его друга был предсказанием! И тогда произойдёт чудо. А то, о чём догадывается Павел, окажется действительностью. Сашко поднял вверх козырёк своей кепки, и тоже стал вглядываться, широко открыв глаза, в мужчину с папиросой у рубки. Шутка ли? Через столь-ко лет обнаружить своего отца! Он внимательно разглядывал мужика, хотя и сам не знал, кого он мо-жет в нём разглядеть. Но Сашко очень хотел помочь своему другу. Павел это заметил:
«Да не напрягайся ты. Ты же его никогда не видел». –
«Ты тоже его сто лет назад видел, но смотришь же!» Павел усмехнулся в ответ на грузина и решил, что он прав. Что может он заметить такое, что бы могло ему напомнить отца?
«Нужно придумать такое, что – бы поближе подойти. Спросить у мужчины что – нибудь». Грузин взбодрился, воскликнул:
«Закурить, например. Я так всегда делаю, если нужно что – то спросить». Павел покачал головой:
«Нет. Обернись назад, за нашей спиной почитай, вся толпа курит. А я потащусь через всю палубу к дя-деньке, что – бы попросить закурить». Сашко обернулся и увидел, что многие пассажиры покуривали и среди них были даже и девушки. Грузин покачал головой, сам про себя возмущаясь:
«Вай, вай!,»- протянул он и сказал:
-Я придумал. Спроси, сколько нам плыть?».
«Так ты на берегу уже спрашивал у парня об этом». Друзья задумались. Вдруг Сашко осенило:
«Ты иди к нему, а как подойдёшь, я тебя окликну твоей фамилией. Подойди, попроси кипяток для чая. Да поторопись, пока он не ушёл к своей жене завтракать».
«Ты бы, Сашко этот чай пил и днём и ночью. Я вот компоты люблю».
«Ты иди, иди, не тяни время. Это так, для конспирации. Иди. У тебя впереди серьёзный момент. Всё же на будущее помни, что лучше душистого правильного чая ничего в мире нет, кроме, конечно, вина». Грузин волновался не меньше своего друга, говорил быстро, сбивчиво, вконец запутываясь в словах. После всех своих напутствий, подтолкнул Павла к мужику. Сделав пару шагов, Пашка остановился, оглянулся на Сашко, попросил:
«Ты только погромче меня позови». И пошёл дальше, волнуясь и спотыкаясь о доски палубы. Каждый Пашкин шаг давал ему шанс увидеть отца, или же приближал его воображение. Но он шёл. Труден этот был его путь. У него колотилось сердце и он сам себя успокаивал:
«Хватит волноваться! Ну, Егоров, ну и что?» Павел был сейчас уверен в одном – если этот мужчина окажется его отцом, с ним точно случится обморок, как у барышни. Если же окажется просто однофа-мильцем, то в обморок он тоже упадёт. Остановился на полпути, оглянулся на грузина – Сашко тут же замахал на него руками, давая понять, что – бы Пашка шёл дальше, к намеченной цели. Мужчина, наконец – то докурил папиросу, стал шевелиться. Павел прибавил шаг. Мужик в телогрейке не обращал на него никакого внимания. Он медленно встал, поправил телогрейку и повернулся, что – бы уйти. Пашка занервничал. До мужика осталось шагов пять, а грузин молчит. И вдруг по всей барже пронес-лось громко:
«Егоров! И для меня кипяточку попроси».
Грузин постарался на славу. Его слова слышал сейчас не только Пашка. Слышали берега Байкала и его воды, слышало небо, слышали птицы. Услышал их и мужчина в телогрейке. Он замер, затем, по мере приближения незнакомого ему человека, стал выпрямлять свою сутулую спину. Телогрейка свалилась с его плеч, и он во все глаза стал всматриваться к подходившему к нему парню. Степан узнал сына быст-рее, чем тот. Он узнал себя в молодости, когда был в таком же возрасте. Такой же взгляд, такие же свет-лые волосы с завитушками на лбу. У него не осталось никаких сомнений — перед ним его Павлик. Да и сердце не обманешь. Это он – его сын. Тот самый долгожданный сынишка, которого они с Дусей так ждали! Никакие оправдания сейчас неуместны. Факт налицо – его сын вырос без него, брошенный от-цом все эти годы. Пашка смотрел на мужчину и стал угадывать его. Он помнит свадебную фотографию родителей, которую мать сняла однажды и убрала в сундук, что –бы с глаз долой, из сердца вон! Пав-лик часто, когда мать была на работе, доставал тот снимок и, вглядываясь в лицо отца, подолгу смотрел на него. Потом, после нелестных высказываний матери в сторону мужа и принимая гнев матери на се-бя, Пашка перестал доставать свадебный тот портрет.
Первым пришёл в себя Степан:
«Вы Павел? Егоров?» Замерев от ожидания ответа, мужчина напрягся, и, казалось, перестал даже ды-шать. Не успел Пашка произнести слово:
«Да», как у мужчина воскликнул:
« Жив, здоров? Какая судьба занесла тебя в эти края? Или сам Господь сжалился надо мною? Прислал ко мне, что – бы мы встретились! Сынок, я Егоров Степан, я твой отец» Степан глядел на сына такими счастливыми глазами, что ещё бы чуть — чуть и Павел произнёс:
«Здравствуй, отец, если бы ты знал, как было мне без тебя плохо все эти годы! Как не хватало тебя! Но быстрыми кадрами пронеслась безотцовщиной вся его несладкая жизнь и безрадостная жизнь его мате-ри. Светлые, радостные чувства, которые Пашка испытывал в эти минуты, безжалостно оттеснили дру-гие эмоции. И ничего он не мог с этим поделать. Гнев вдруг захлестнул его. Злость на отца вырывалась наружу и захлёстывала Павла. Он подошёл к отцу вплотную, схватил за ворот рубашки и, глядя ему в глаза, произнёс:
«Давно я хотел тебя увидеть, в глаза твои бессовестные посмотреть. Да, я жив и здоров, как впрочем, и все остальные мои сестрёнки. Мы выжили. Выжили. Вопреки всему и благодаря нашей матери. Благо-даря соседям и добрым людям нашей деревни. А ты, значит, тоже жив – здоров. Прячешься в этих та-ёжных краях, скрываешься, катаешься вот туда – сюда по Байкалу. Разве тебя здесь найдёшь! Пригрелся около новой юбки! Состряпал сыночка. Одного, полагаю? С одним можно справиться. Вот четверо – это тебе было не под силу. Взял, да бросил. Настрогал – и в кусты. Вези, баба, свой воз одна!» Павел разошёлся не на шутку. Он уже кричал громко на всю баржу:
«Как тебя только земля носит! Правильно мать называла тебя предателем. А ты и впрямь – живёшь себе, да радуешься». Павел тряс Степана так, как будто хотел из него что – то вытрясти, а тот и не сопротив-лялся, а только твердил, улыбаясь сквозь слёзы:
«Сынок, сынок!» Грузин, впервые оставив свой чемодан, бросился на подмогу другу, пока не завяза-лась драка. Он бегал вокруг Пашки и его отца и причитал:
«Вай, вай! Отец встретил сына, сын встретил отца. Радость должна быть, а тут такое! Друг, Паша, как же так!» Сашко уже понимал, что мужчина в телогрейке был никто иной, как отец Павла. Он вспом-нил Пашкин сон и удивлялся случившемуся. Теперь суетился вокруг друга и его отца и не знал, за кого заступаться. Старался успокоить обоих. Подбежала женщина, которая развешивала бельё, а следом за ней её сынок. Тот, не разбираясь, кинулся спасать мужчину. Он оттаскивал от него Пашку, но тот всё сильней и сильней распоясывался. Женщина пыталась всех разнять. Тут к ней и грузин подключился – он с силой тянул Пашкин свитер и уже на своём родном языке что- то взволнованно причитал. Парень стал колотить Пашку, а тот, переключившись с отца, вцепился в парня. Завязалась драка. Два брата успели навесить друг – другу тумаков. Грузин и женщина кое – как разняли дерущихся парней. Мужик стоял в стороне и плакал, не замечая свою рассечённую губу. Пассажиры наблюдали за дракой под му-зыку из транзистора, не ввязываясь в конфликт. Издали наблюдали за происходящим. Павел и его сводный брат Иван, сидели после драки на дощатом настиле баржи, и косились друг на друга как два петуха. Женщина делала осторожно всем по очереди компресс мокрым полотенцем, который стянула с верёвки. Мужчина говорил, улыбаясь сквозь распухшую губу:
– Ничего, ничего, всё правильно. Так мне и надо. Мало мне сынок, мало. Теперь можно и умирать спо-койно. Тебя вот увидел – взрослого, красивого, смелого и такая радость теперь у меня внутри. Я столь-ко ждал встречи с тобой, с твоей мамой, с дочками. Спасибо сын, что сумел дать мне по морде за маму, за сестёр и за всю свою жизнь. – Он сквозь слёзы улыбался и плакал. Волновался и не знал как себя ве-сти.
– Познакомься, это… Надя. – Степан хотел сказать слово жена, но не сделал этого. Потом продолжил: – А это наш сын Иван – Парень смотрел на Пашку, открыв рот и ничего не понимал.
– Надя – продолжил Степан. – Веди наших мальчишек в кубрик, пусть приведут себя в порядок, а то всех пассажиров перепугали. – Тётя Надя пригласила Павла, чтобы умыться в кубрике. На что Павел ответил, что не хочет нарушать мирную отцовскую пристань, куда он причалил видимо, много лет назад. У Павла всё ещё ходили желваки от злости, и весь он был сейчас похож на взъерошенного пету-ха. Иван выпроводил мать с отцом вниз, в каюту, а сам остался с Павлом. Сказал мирно и дружелюбно:
– Так вот ты каким оказался, мой брат. О тебе я знал давно и даже мечтал встретиться, но не случилось. Вообще то я в первый раз дерусь. Даже сам себе удивился, что могу вот так запросто с кем-то подраться. Надо же! Впервые в жизни подрался и с кем? С родным братом!» – Павел, разглядывая почти оторван-ный братом рукав рубашки, усмехнулся:
– Да я тоже помню, только в детстве дрался, и то не за себя старался, за девчонку. Теперь она моя жена. – Они оба посмотрели друг на друга и уже сдержать смех не могли. Уж очень оба смешно выглядели. С ними смеялся и Сашко, не на шаг не отходивший от них. Он очень рад был примирению. Грузин сме-ялся, показывая на них по очереди пальцем и приговаривая:
– Ты брат, он брат, теперь у меня два брата. И ещё у нас теперь есть отец. Вай, вай как Сашко рад!» – Грузин помчался в ту сторону, где восседали на своих вещичках пассажиры. Схватив свой чемодан под мышку он побежал обратно к братьям и приобретённому отцу. Найденного Пашкиного отца Сашко принял никак иначе, как за свою находку. Он бежал по палубе баржи и шептал:
«Отец, отец». Как будто на самом деле он нашёл своего пропавшего на войне отца. Со стороны Сашко – грузин смотрелся смешно, по-детски наивно, и трогательно. Иван спросил:
– Защитник твой? Давно знакомы? – Павел посмотрел на подбегающего Сашко, сказал открыто и от всего сердца:
– Этой мой попутчик на БАМ, это мой надёжный друг, это мой самый настоящий брат. – И он улыб-нулся грузину. Тот поставил чемодан на палубу и сказал весело:
– Вот теперь есть повод отметить такое событие. И никто не остановит меня это сделать. Паша нашёл отца, Иван нашёл брата, я нашёл отца и ещё одного брата, это праздник. – И он тут же хотел открыть чемодан, чтобы достать бутыль с вином. Но Иван его остановил:
– Если так, приглашаю вас, своих братьев к себе в конуру. Там уже наверняка нас ждут, да и отец не-много успокоился. Шутка ли – всю жизнь такого момента ждал и уже не верил, что встретит сына.» – Грузин, обняв чемодан, согласился с Иваном и первым шагнул в гости к только что найденному Паш-киному отцу. Опустившись в каюту, Павел снова встретился со взглядом отца. Теперь он на него смот-рел по-другому – мягче и внимательней. Седые его волосы вились так же как и у Павла, колечками. Усталые, голубые его глаза, светились радостью. Разбитая его губа, заставила Павла щемящим чувством отозваться в сердце. Степан вскочил, завидев Павла. Снова заволновался:
– Проходи сынок, проходите все. – Он вежливо пригласил грузина присесть и снова сказал волнуясь:
– Я так рад, что и не знаю что сказать. – Обстановка была немного напряжённой. Павел стоял и всё те-ребил свои отросшие светлые волосы. Тётя Надя, глазами полными своими женскими страданиями, по-глядывала то на Степана, то на Павла. Спас всех грузин. Он громко на ломаном русском и своём гру-зинском акценте произнёс:
– Здравствуй отец, здравствуй брат! Давайте же выпьем нашего грузинского вина! Мама моя будет рада этому! За такое событие не грех выпить». Он быстро открыл чемодан, достал бережно одну из трёх бу-тылей, и водрузил её на этот же чемодан. Тётя Надя достала большие стаканы, из которых здесь пили чай, и Сашко в них разлил красивое, ароматное вино. Они все пили это вино, прославляя этот день и как бы то ни было – жизнь была прекрасна! Вон как всё обернулось. Не купи Катерина билет до Слю-дянки и не встретил бы отца Павел. Выходит, что Бог не делает, всё нужно принимать с благодарно-стью. Разрумяненные от события этого дня и выпитого вина, всем стало весело. В каюту опустился швартовый – работник баржи, Тихон. Он всё это время был в недоумении. Что стряслось у них на бар-же сегодня, по какому поводу драка произошла? Ничего подобного за эти годы у них не случалось. Иван, поднося Тихону стакан с вином, объяснил:
– Теперь вот у меня брат объявился. – И добавил, указывая на грузина – А вот и другой. – Удивлённый Тихон внимательно посмотрел на Павла, Произнёс:
– Похож. – Потом перевёл свои глаза на грузина. Сашко от его взгляда сконфузился и произнёс тихо»
– Я приёмный.» – Все засмеялись. Тихон, пожелав всем здравствовать, удалился наверх. А немного по-годя к нему присоединились покурить и Иван с отцом и грузином. Тихон потушил недокуренную си-гарету и что-то вспомнив, убежал в кубрик. Оттуда через минуту выскочил с гармошкой. Над водами Байкала раздались её переливы. Давно Тихон не брал гармонь в руки, но для такого случая не грех и порадовать людей. Сашко, на радостях за чужое счастье, стал отплясывать лезгинку, да так лихо, что даже находившиеся в другой стороне пассажиры не выдержали и стали поближе подходить к странной компании, громко хлопая танцующему грузину. Он танцевал от всей души, радовался за встречу друга с отцом, вспоминал свой аул, свои горы. Это радостное состояние он хотел передать окружающим. Весь его вид говорил:
«Люди! Я очень рад! Рад, что отец нашёл сына, а сын отца. И брат нашёл брата». Грузину, это своё настроение удалось передать другим. Уже половина собравшихся отплясывали вместе с ним грузин-ский танец. И не было в это время счастливее Сашко. Про себя он говорил:
«Смотри, мать, сколько у меня друзей! Мы все едем строить БАМ. Ты будешь гордиться мать, своим сыном. Твой Талико тебя не огорчит!» Он всё танцевал и танцевал без устали, улыбаясь каждому во все свои белые зубы и пышные чёрные усы. Павел остался один на один с тётей Надей. Когда все стали выходить наверх из кубрика, она приостановила его чтобы остаться с ним наедине. Попросила его при-сесть, положила свою руку на его руку, произнесла:
– Вот как нам свидеться пришлось, Паша. Я сколько раз у Господа просила, чтобы Стёпа кого нибудь из вас увидел. Не выгораживая Степана, я хочу тебе сынок сказать, что он не в чём не виноват. Не перед вами, детьми, ни перед Евдокией. Я, когда первый раз его увидела в тюрьме, сразу подумала – не жи-лец он. Молодой ещё был тогда. И крепкий его организм всё же помог ему выжить. Поступил он к нам в больничку тюрьмы в шоковом состоянии. Глаза бешенные, пена изо рта. Мы его тогда еле удер-живали. Хорошо, что медбрат был рослый, сильный. Он его и давил всем телом на кровати, когда у от-ца был очередной приступ. Даже уколы наши не помогали ему забыться до конца. Он снова стонал, приговаривал:
«Сынок, прости. Дуся, помоги мне. Я умираю без вас». Затем он это всё снова шептал, только тише и тише. А приходя в себя, и вспоминая что с ним случилось, снова кричал и кричал. У меня года три сто-ял в ушах крик вашего отца. Он не хотел жить. Он дрался во сне с каким то «Лешим». Делать уколы он не давался – просто мука была какая то с ним. Затем, на нервной почве развилась астма. Потом бронхит и пневмония. Он просто не вылазил из больнички. Приходили с проверкой к нему, думали «косит». Потом следователь понял – что не в себе парень, и на время отстали от него. Я жила одна. Детдомов-ская была. После мед. училища устроили меня в больничку. Платили хорошо, бесплатное питание, что мне ещё нужно было? А работать везде надо. В тюрьме тоже люди. Была я скромной, забитой, всего бо-ялась. Девятнадцать лет за плечами. Родных никого. Домом родным стала больничка при тюрьме и я привыкла к своей работе. Отработала год, как встретила вашего отца. Я тогда им страшно была напуга-на. Ничего о нём не знала. Моё дело маленькое – выхаживать больного, ставить ему уколы, делать раз-личные процедуры. Постепенно, день ото дня, ухаживая за ним, привыкла и к нему, к его привычкам. На работу бежала только к нему. Всё думала, что без меня обидят его, не так уколы поставят. А потом напросилась на постоянное ухаживание за ним. Плох он был совсем, а следователю нужны были от него признания и показания. Бывало, придёт тот, сядет возле его кровати, приготовит блокнот, ручку, что – бы хоть что – то записать, потом посмотрит на него, вздохнёт, махнёт рукой и уйдёт. Однажды попросил меня повнимательнее к нему быть, получше за ним ухаживать, может тогда он сможет вы-жить. Сказал, что дело на нём серьёзное. У меня сомнения и боязнь закрались – что натворил этот чело-век? Решила узнать всё от него самого. Он ко мне тоже уже привык, сиделкой стала возле него. Как – то попыталась спросить, что он натворил, да гнать сразу стал меня от себя, злиться. Я и отстала от него с расспросами. Продолжала за ним ухаживать, приносила из дома еду. Он на меня не обращал внима-ния, только часто выговаривал мне порой обидные слова. Кричал на меня за то, что не оставляю его в покое, и мешаю умереть. Этим самым только хуже ему делаю. Нехотя подставлял для укола руки, бур-чал, поворачиваясь с боку на бок, когда нужно было сменить постель. Я, не смотря на свою молодость и стеснительность, была упрямой и твердолобой. Молча его выслушивала, но делала своё дело. Посте-пенно он привыкал ко мне, как к вещи, которая должна быть всегда под рукой. Я ставила ему капель-ницы, учила ходить по палате. Прошло три месяца, как кризисный момент у Степана прошёл. Но бо-лезнь вошла в него глубоко кашлем, постоянной температурой и сплошной бессонницей. Он истощил-ся, почти не ел ничего. Мелкая его дрожь передавалась и мне, лишь только подходила к его кровати. Ходить Степан не мог, ноги его не слушались. Врачи на обходе, стоя у его кровати, уже и не знали, что этому больному поможет. Весь курс лечения он прошёл, а лучше не становилось. Врачи пожимали пле-чами и уходили. Следователь ждал скорейшего его признания, но Степан говорил всё бессвязно, зады-хался и следователь удалялся. Я спрашивала у следователя, сколько этому бедняге грозит, какая статья светит? Следователь отвечал коротко и совсем неопределённо:
«На нём убийство должностного лица при исполнении служебных обязанностей и грозит ему не меньше десяти лет. Будут учитываться некие обстоятельства, но это всё теперь зависит от выздоровле-ния больного. Пока, что мне ничего не понятно». Я смотрела на несчастного Степана и сердце моё за него болело. Сидела у его постели, всё думала, что же произошло? Уже не безразличен он мне был. Улучшив момент, когда он был в адекватном состоянии и даже улыбался мне, когда делала ему уколы, я всё же выведала у него его историю. Степан мне тоже уже доверял, принимал за свою хорошую зна-комую. Вот в один из таких дней он и поведал мне всё о своей жизни. Он говорил, как любил жену, детей, как был счастлив, когда из роддома привёз Евдокию с сыном. Потом поведал всё то, что случи-лось в той тюрьме.
Когда Буча убедился, что Степан благополучно выехал с территории лагеря, тут – же стал действовать. Оглядев мастерскую и убедившись, что ничего подозрительного для окружающих нет, вышел из ма-стерской, огляделся, заглянул в мусорный ящик. Холодком обдало всё тело мастера. Пнул с досады ящик, где покоился несчастный Потапов. Потом вздохнул, ужаснулся за сломанную судьбу своего уче-ника и отправился напрашиваться на встречу с начальством. Но Дмитрий Захарович опередил Ивана, торопился сам в мастерскую, размахивая какой – то бумажкой:
«Я к вам. На ловца и зверь бежит. Опять твой желудок укола просит? Да сделай ты, наконец – опера-цию!». Дмитрий Захарович был в хорошем настроении:
«Степан на месте? Хочу его порадовать – завтра рассмотрение его дела и, так думаю, что отпустят его. Нечего парню здесь торчать. Подумаешь, недостача! Её уже внесли, а Степан здесь страдает без семьи. Как – никак пятеро душ дома остались». Высказав свою приятную новость, он только теперь заметил некое смятение на лице Бучи. Буча же, оглядевшись, тихо проговорил:
«Я торопился к Вам. Мне очень нужно». И, не дожидаясь ответа, зашагал обратно, к своей мастерской. Там он и выложил всё, что случилось. Выслушав страшную новость, начальник лагеря сел на стул и уставился на Бучу. Сидел молча минут пять, потом зажал голову руками и закачался из стороны в сто-рону:
«Всё пропало. Эх, Степан, Степан! Зачем же вы, Иван, делаете ошибку за ошибкой? Что теперь делать? Ломаете вы свои жизни, а потом виноватых ищете, горячие вы головы! Вы, болваны, рады тому, что Потапов мёртв? У него мать теперь одна осталась. Хотя, честно сказать много она через своего сыночка слёз пролила. Но неужели вам не понятно, что жизнь человека дороже всего! Кто вам дал право распо-ряжаться чужими жизнями? Давайте будем убивать каждого, кто нам не угоден! По всем законам я должен сейчас тебя арестовать до возвращения Егорова. И что прикажешь мне теперь делать? За себя я не боюсь — войну прошёл, а это, брат ты мой, многого стоит! Сколько смертей видел, своих друзей хо-ронил, в том числе и отца Степана. Но сейчас же не война. Зачем нам ненужные смерти? Зачем сами себя загоняете в эти места с колючей проволокой?» Буча не сдержался:
«Фронт, товарищ начальник, продолжается. Война идёт. Она без пуль и взрывов. Берёт она вдруг тебя под белые ручки и ведёт прямым путём сюда. Это война несправедливости, жестокости и зла между добром и справедливостью. Воюют все между собой. Воюют тихо, с улыбкой на устах, постепенно за-гоняя друг друга в угол. Кто посмирнее, сходчивее, сидит в том углу, а если пытается оттуда выйти, да ещё дать обидчику по морде, тот потом и виноват. Я вот нисколько не жалею о том, что отмстил за своего брата!». Дмитрий Захарович, выслушав исповедь Бучи, махнул рукой, стал доставать трясущей рукой сигареты:
«Во — первых – срочно, как хочешь, доставай из ящика Потапова, а я сейчас вызову Эдуарда Григорье-вича, он как раз на дежурстве – пусть исследует тело. Вот как не вернётся Степан к утру, всё на тебе повиснет».
«Я ему как себе верю. Вернётся он, поверьте, Дмитрий Захарович, спасите нас».
«Ну и ну! Ладно, Потапова не трогай, один не справишься. Сиди тут». С этими словами Дмитрий Заха-рович вышел из мастерской. Торопился к себе в кабинет, оттуда позвонит своему фронтовому другу Эдуарду – врачу, который работает у них в тюрьме. Эдуард был поляком, молчаливым и спокойным, любил ловить рыбу и играть в шахматы. Связывала их фронтовая дружба. На него и рассчитывал сей-час Дмитрий Захарович.
«Стёпка, Стёпка! Теперь уж ничем не смогу тебе помочь, разве что покрыть твоё отсутствие до зав-трашнего дня». Он позвонил в санчасть и уже через несколько минут увидел в окно спешившего к нему друга. Стало неловко – вдруг откажет? Н а такое дело не каждый согласится, даже самый лучший друг. Войдя в кабинет, Эдуард Антонович уже с порога поинтересовался:
«Чем обязан, уважаемый Дмитрий Захарович? Давно мы с тобой в шахматишки не играли».
-В шахматы мы с тобой сыграем в другой раз и на рыбалку в выходной съездим». И выпалил с ходу: «Жмурика нужно исследовать, вдруг он ещё живой? Немедленно и сейчас. Ну, уж если Потапов уже бездыханный, нужно скрыть его до утра. Все подробности потом». Старый лагерный врач смотрел ши-роко открытыми глазами на своего фронтового друга и не мог ничего понять. Но в его глазах светилось тревожное «SOS». Коротко объяснив положение дела, Дмитрий Захарович выжидающе смотрел на сво-его друга.
«Вляпаешься ты в историю из – за сыночка своего друга. Рискуешь ты, брат. Каждый должен отвечать за свои поступки. Не мне тебе это говорить. Ну да ладно, помогу, чем смогу. Главное, что – бы этот твой Егоров вернулся и признался во всём. А что – бы он вернулся незамеченным, нужно его уже где – нибудь в городе выловить тебе самому, без свидетелей».
«Я так и поступлю, выловлю». Потом они отправились в мастерскую. Улучшив подходящий момент, Буча вместе с врачом вытащили Потапова из ящика, обследовали его, врач констатировал смерть и оставили труп в мастерской под верстаком, засыпав его снова стружками, взятыми из того же ящика. Вечером перевезли на санитарной машине и, незаметно от всех, положили в морг. Оставалось одно – ждать возвращения Степана.
Надежда Сергеевна, прервав свой рассказ про отца Павла, спросила разрешения закурить. Потом про-должила:
«Все эти годы я отдала твоему отцу. Ваньку почти не видела в заботах о нём. Был мне Степан, конечно, мужем. И то – это я одна так считаю. Но больше всего он был отцом Вани и моим другом. Любви от него я никакой не видела. Ни я, ни Ваня. Молчком и жил с нами. Бросить его я не могла. Пропал – бы. Как начала за ним в тюрьме ухаживать, так и пришлось мне с ним по жизни шагать. Привычка у нас с ним образовалась друг к другу, только и всего. Даже если – бы Иван и не родился, я так думаю, что судьба нас всё равно бы свела. Ванька же сам по себе родился, сам, сам по себе и рос. Тогда». — Она стряхнула пепел, глубоко затянулась:
«Дежурила как – то возле него ночью. Смерила ему температуру – все тридцать восемь градусов! Тря-сёт всего, давление упало, сделала укол, сижу и жду спада температуры. Потом у него на лбу проступил холодный пот, стонет, а я думаю, что – же делать? Неужели всё же помрёт человек? Хоть и заключён-ный, но прежде всего он человек! Тем более, не безразличен он мне стал за это время. Плакала даже, что никак не могу этого больного из плена смерти вытащить. Смотрю так на него и думаю, что мог бы ещё жить и жить. Потом Степан снова стал стонать, протягивать руки и шептать: Дуся, Дуся!» Трясётся весь от озноба, как его не укрываю. И уже выдержать не смогла. Так стало его жалко! Решила хотя бы согреть его своим телом. Выглянула в коридор – кроме дремавшего на кушетке медбрата, никого не было. Тишина. Было уже за полночь. Сама – то тоже ещё молоденькая, спать хочется, а отойти от него не могу, бредил он. Я быстро юркнула к нему в кровать и ничего ещё не успела подумать, как Степан схватил меня, стал обнимать, шептать и снова твердить:
«Дуся, Дуся!». А я решила ему подыграть – пусть хоть в бреду порадуется:
«Здесь я, здесь» Он вцепился в меня, стал смеяться и целовать меня. Этого поворота события я никак не ожидала, испугалась, а он, обезумивший, целовал и целовал меня. Он целует, шепчет ласковые слова, предназначенные Евдокии, а я слезами обливаюсь. Терплю, понимаю, как он страдает. Холодный пот у него по всему телу. У самой – то любви ещё и не было никакой. Прижимаю его к себе, что – бы ото-греть, а он своё твердит:
«Я знал, что ты придёшь, ждал всё это время. Я познакомлю тебя с моим другом Бучей, познакомлю с другом моего отца, он делает всё, что бы я отсюда вышел. За нами подглядывает Леший, но ты его не бойся, он уже ничего плохого нам не сделает». И такая у него была любовь ко мне, т. е. к твоей матери, что я была просто не в состоянии её прервать. Меня в жар бросает – вдруг зайдёт дежурный? Ведь по-зора потом не оберёшься. Ругаю себя – на чём белый свет стоит! Никто меня потом не поймёт – зачем это я сиганула в постель к больному? Ругаю себя, сама на двери поглядываю, при этом ласкаю и согре-ваю Степана. Потом успокоила себя – если уж и попадусь, то сразу уеду, куда глаза глядят, но больного Степана в эту ночь не брошу. И веришь, он, после всех наших понятных дел, успокоился, разогрелся, гладил меня, не прекращая, и крепко держал в своих объятиях, боясь, что уйдёт его Дуся и больше не вернётся. Так что прости меня, Паша, но пришлось мне тогда сыграть роль твоей матери. Заснул Степан уже к утру. Впервые за два месяца уснул крепким здоровым сном.
– Я, вся как мышь мокрая. Потихоньку из его объятий вылезла, всё колотит от позора и страха, коленки ходуном ходят, зубы стучат. Быстренько себя в порядок привела, выглянула в коридор – тишина. Всё в порядке. Я с облегчением вздохнула, перекрестилась, что всё обошлось и решила больше таких подви-гов не совершать. А утром, когда ему уколы делала, он впервые со мной заговорил с улыбкой:
– Жена мне снилась, скучает, наверное. Сейчас бы всё отдал, чтобы рядом оказаться с ней и детишка-ми». – Уставившись в потолок, покашливая, он мне всё и рассказал. Про вас. Про то, как и что с ним случилось, когда впервые попал прямо с магазина за решётку. Я стою перед ним, слушаю его, вся крас-ная от стыда, а он и не замечает. Та ночь у нас с ним была единственной и он о ней не помнил. Ваньку я тогда и подхватила. Отец твой с того времени стал, как не странно, потихоньку поправляться. Меня уже во всю тошнило. Он всё удивлялся: от чего и от кого меня мутит? Он-то в этом деле был уже гра-мотным. Вас, детей имел. И подшучивал надо мной:
« Огурчика бы тебе солёненького, Надя. Дуся моя всегда так делала». И добавлял:
«А с виду ты такая скромная». Этим меня ещё больше в краску вгонял. Потом, как ему стало легче, присудили ему пятнадцать лет и назначили в Красноярск. Я тоже за ним поехала. Думаю – кто же его там навестит. Устроилась медсестрой при тюрьме, и потекла моя жизнь в Сибири холодной одинокой рекой. Судьба Степана была мне уже не безразлична. Думаю – буду за ним хоть издали наблюдать, пе-редачки носить. Снова встретились мы уже в Сибири. Нам разрешали свидания. У меня уже живот был виден. Представилась начальству тюрьмы его женой. Мне поверили. Тогда-то, при свидании я ему и призналась, что ребёнка ношу от него. Он удивлялся, пришлось рассказать ему, как всё это произошло. Просила у него ваш адрес, хотела написать вам, что любит вас, что жив и здоров. Да куда там! Под строгим запретом Степан взял с меня слово, что никогда его семья, его дети не узнают, что он в тюрьме сидит за убийство. Он даже боялся вслух думать о том, что вы, Паша, узнаете, что он, ваш отец, убийца. Твердил одно и тоже:
«Умер я для своих близких. Не имею право своим присутствием огорчать их. Знаю, что простят. Да только их взгляды на себе я не вынесу. Всегда буду чувствовать, что виноват перед ними. И не пережи-ву укоризненные взгляды односельчан в сторону моей жены и моих детей. Не хочу заклеймённым сло-вом «убийца» жить среди своих родных людей. Это моё твёрдое убеждение и менять его не намерен. Точка!» Я его и упрашивала и ругала, и доказывала, что семья должна знать, что он жив, здоров и где находится. Но всё было бесполезно, как заклинило его:
« Пусть лучше думают, что отец их бросил или просто пропал.» Вот, может, в этом и была большая ошибка твоего отца, Паша. Пришло время Ваню рожать. Очень было тяжело мне тогда. Родных нико-го, жила в бараке, где и остальные сотрудники лагеря. Была у меня маленькая комнатушка. Помогали мне, конечно, кто как мог. Но всё же я одна радовалась маленькому чуду – своему сынишки. Не с кем было делить его первую улыбку, его первые шаги. А с другой стороны радовалась – сын только мой и больше не чей. Степана навещала часто. Говорили только о вас. Он ждал моего прихода, чтобы выгово-риться. Приходил иногда в госпиталь, что бы просто поговорить со мной, когда совсем было ему скверно. После разговора со мной у него на душе становилось теплее. Я старалась говорить с ним толь-ко о хорошем. Передавала ему домашнюю еду. Часто пекла ему пирожки, которые он очень любил. О Ване вспоминал лишь тогда, когда мы уже прощались. Спросит, бывало, холодно, с безразличием:
« Как там твой сынишка поживает?» Никогда не говорил «наш» и не просил принести показать. Я не обижалась, не имела на это никакого права. Да и всячески его уговаривала изменить своё отношение к тому, что его письмо из тюрьмы домой, навредит жене и детям. Он об этом не хотел и слушать. Так шли дни за днями, год за годом. Я много раз всячески пыталась прислать вам деньги, но как не билась, адре-са он вашего мне не давал. Плюнула я на всё это и стала жить своей жизнью. Ванькой занялась, а то всё это время, все эти пять лет я только и занималась проблемами твоего отца. Варила ему, старалась пере-давать ему всё необходимое. Для меня это было не трудно, потому что там работала. Степан был худю-щий, с его больными лёгкими, думала, что долго не протянет. И я, как могла, его поддерживала. А в 53 случилась амнистия. Да и показал он себя в тюрьме с положительной стороны. И ещё ему помог друг его отца, которого он встретил в той первой тюрьме. В ноябре того же года Степан освободился. При-шёл ко мне в барак жить. Сказал коротко:
«У тебя пока поживу. Можно?» Как могла я ему отказать, если он как дитё для меня был. Да и отцом поневоле стал Ване. Разрешила ему у себя жить столько, сколько нужно. Я снова стояла на своём, что бы связался с вами. Веришь, Паша, у нас просто драки были по этому поводу. Я его выгоняю – беги к жене, к детям, ведь сколько Евдокия пережила за это время! Хотя и подросли дети, но хозяин то в доме нужен всегда. И всегда, в любом возрасте нужен детям отец. Тем более, там сын у тебя безотцовщиной растёт. Ладно — девочки, а парнишке ты нужен и сейчас и потом. Вернёшься, переедите в другое место и может, наладится ваша семейная жизнь». – Слова мои были словно горох о стенку. Никак Степан не мог побороть в себе чувство вины. Ваня же, хотя, никогда не испытывал отцовской ласки, всей душой тянулся к нему и ходил за ним попятам. Ходил вместе с ним на рыбалку, в лес по грибы и ягоды. Сте-пан его не баловал, но и не обижал. Вскоре переехали мы в Иркутск. На окраине выделили мне, как медицинскому работнику, отдельный домик. Радости было у нас выше крыши. Наконец – то избави-лись мы от барачного жилья, общей кухни и туалета. Уехали подальше от мест, где недавно отсиживал свой срок Степан. Теперь мы могли жить вольготно в своём особнячке. Недалеко находился сосновый лес, и жизнь у нас потекла, можно сказать, в семейном русле. Только вот мысли Степана текли в одну сторону, а у меня в другую. Оправившись немного от своих тюремных болячек, Степан устроился на сплав леса, а в выходные дни уединялся в сарайчике и мастерил. Купил верстак, да там, в своём сарае и проводил всё своё свободное время. Ванька ему в рот заглядывал, ловил каждое его слово и был рад, если тот разрешал ему в чём – то помочь. А уж если улыбку отца поймает, то это было большим сча-стьем для мальчишки. Мечту свою Степан осуществил – наконец – то втащил в дом деревянного коня, с выточенным седлом, с выгнутыми полозьями, что – бы лошадка могла качаться. Долго он возился с этой лошадью в сарае. Месяца три. Красивая лошадка получилась. Никогда такую я не видела. Посади-ли на эту лошадку Ванюшку. Вздохнул тогда Стёпа:
«Опоздал я. Кому теперь нужна эта лошадь? – Вон, у парня ноги уже до земли достают». Ванька ра-достный кричал:
«Мне, мне нужна! Ты не бойся, папка, я больше расти не буду». И подогнул под себя худые свои колен-ки. В глазах счастье светится, а Стёпа впервые сказал ласково, обращаясь к Ване:
«Нет, сынок, ты расти. Расти, не смотря ни на что. Всё правильно. Просто это я медленно шагаю за временем. Как однажды споткнулся, да так и не смог подняться во весь рост. А лошадка сгодится кому – нибудь. Подарим маленькой Валюшке – соседской девочке. А через несколько дней смастерил Степан для Вани качели, да такие, что все на них умещались. До сих пор висят. Имя Ваньке он дал сам. В честь друга, который учил его столярничать. Потом сказал однажды, приглядевшись к сыну:
«Знаешь, Надя, а он чем – то похож на своего тёзку – такой же чернявенький». Вспоминая своего учи-теля по столярному делу, спросил сам себя:
«Как он? И где? Жалко, что потеряна и с ним связь». Болел очень ваш отец, Паша. Болел лёгкими, бо-лел душой. Иногда память отключалась. Возились мы с ним вместе с Ваней. То процедуры, то уговоры. Радости жизни в нём не было. Чувствовала, что жить – то он и не хочет. Следила я за ним. Мало ли что у него на уме. Я на работе, так Ваня с ним. Приходила с работы, сын шёл заниматься своими делами. Оба с ним уставали от Степана, но не жаловались друг другу. Степан, страдая крутым поворотом сво-ей судьбы, потерей семьи, всё же был добрым. А то, что иногда вёл себя неадекватно, так это от безыс-ходности. Я понимала это и, как могла, объясняла сыну поведение отца. Мальчик понимал и помогал мне в его лечении. Он всё больше и больше привязывался к отцу. И сейчас, когда уже вырос, всё забо-тится о нём, как о маленьком. Боится его потерять. Однажды из леса пришли оба растрепанные, все в снегу и взволнованные. Дело было зимой, отправились на охоту. Ваньке было лет двенадцать. Пока го-нялись на лыжах по следам зайца, Степан потерялся из вида Ивана. Обогнув круг назад по лыжне, Ваня стал звать его, заглядывал под каждую сосну, но отца нигде не обнаруживал. А потом он увидел страшную картину – его отец закидывал на сук сосны свой шарф, который другим концом был затянут у него на шее. Иван, увидев глаза отца, полные отчаяния, понял, что тот хотел только что покончить с жизнью. Мальчик бросился к отцу, не снимая лыж и, обнимая его, кричал:
«Зачем, зачем ты это делаешь?» Степана стал душить приступ кашля. Закашлялся так, что снова напугал сына. Между приступами кашля говорил:
«Зачем вы за мной ухаживаете? Я весь больной и телом и душой. Никому в этой жизни я не сделал хо-рошего, тем более тебе и твоей матери. Не знал ты от меня ласки, как и другие мои дети, которых я оставил. Мамку твою мучаю, а она молодая ещё, красивая, найдёт своё счастье. А что я могу ей дать? Сынок, поверь – остаться в этом снегу навсегда — для меня было бы большим счастьем. Зачем ты меня остановил?» Ваня обнял шею отца:
«Ты мне нужен. И мамке моей очень нужен. А ещё у тебя есть три дочки и сынок. Когда – нибудь ты с ними всё равно встретишься. Давай, пригласим их всех к нам. Ведь ты уже не в тюрьме, они обрадуют-ся встрече с тобой. Дом у нас большой, природа такая красивая. А сколько ягод и грибов!». Ваня держал в своих объятиях отца и плакал, а вместе с ним плакал и Степан. Так и сидели они под высокой сосной, в снегу, два человека, оба несчастные, но такие родные. Заботливо завязывая шарф вокруг шеи отца, Ваня сказал ласково:
«Идём домой, мамка наверное, уже нас заждалась. Давай, шевелись. Ишь, чего удумал! Не положено тебе нас бросать! И простывать нельзя! Поехали домой, а зайца мы в другой раз обязательно поймаем. Бог с ним, пусть пока живёт. Догоняй меня!» С этими словами Ваня встал на лыжи и первым ступил на лыжню, ведущую к дому. Ваня об этой истории мне ничего не рассказал, а рассказал сам Степан. Я ру-гала его как никогда! Ведь мог до смерти напугать Ваню! Всю обиду свою тогда ему высказала. Упре-кала в том, что своей минутой слабости перечеркнул все мои заботы о нём. Это было неблагодарностью по отношению ко мне и Вани, который так же, как и я переживал все кризисные моменты его болезней. Говорила, что не мужик он после этого. Обзывала его слабохарактерным, малодушным человеком. За-верила его в том, что с сегодняшнего дня пусть живёт, как хочет, а я займусь, наконец – то собой и Ва-ней, потому что не стоит тратить время на того, кто не нуждается в её заботе. Степан впервые видел меня в таком возбуждённом состоянии. Обидно мне тогда было. Перед глазами вдруг всплыли все со-бытия того времени, когда я, совсем молодая, связала судьбу с заключённым, но нисколько не пожалела об этом. Он прекрасно знал, кто именно его вернул к жизни, кто не отходил от его постели, когда был он совсем плох. Кто находился с ним в трудную минуту. Я никогда не жаловалась ему, хотя было труд-но. Не обижалась даже на его равнодушие ко мне, когда носила под сердцем его ребёнка. Господь не оставлял Степана – посылал ему хороших людей. Это и Буча, который опекал его в своей мастерской и обучал столярному искусству, это и начальник колонии, друг его отца. Если бы не он, то Степану при-шлось бы намного хуже с самых первых дней тюрьмы. Я, так думаю, тоже к нему судьбой приставлена самим Господом. Вот и высказала тогда твоему отцу всё, что накипело у меня. После того, как прочи-тала ему свою проповедь, ушли мы с Ваней на улицу. Оставили одного. На душе у меня разразился ура-ган. Решила с этого дня попытаться жить по – другому. Пусть и останемся мы с ним под одной крышей, но каждый сам по себе. Насильно мил не будешь. У меня есть сын, которому я не додавала материнско-го тепла. Всё это забирал Степан со своими болячками, со своими проблемами. Долго гуляли мы с Ва-ней, говорили обо всём и пришли к выводу, что единое целое – это мы оба и никто нам не нужен. Вер-нувшись домой, мы не поверили своим глазам; стол был накрыт, как в праздничный день. Стояла бу-тылка вина, консервы, колбаса и конфеты. Кто и когда успел это всё сделать? Степан очень редко хо-дил в магазин. Это делали либо Ваня, либо я. К магазину нужно было подниматься в горку, а Стёпе нельзя было быстро ходить, потому что задыхался. И всё — таки стол накрыл именно он. Понял он – ко-гда мы ушли в возбуждённом состоянии, что быстро не вернёмся и приступил к действиям; сходил в магазин, купил необходимое и стал дожидаться нашего возвращения. Но самое важное для нас с Ваней было то, что было редкостью – он нам улыбался. Стоял у накрытого стола и улыбался. Улыбался про-стой, доброй улыбкой, от которой таяла душа и забывались все невзгоды. За столом просил у нас с Ва-ней прощения, особенно у Вани. А для того – улыбка отца была самым лучшим источником жизни. Вот за тем столом и произошло перемирие. Ванька в ту ночь уснул счастливым. Счастливой стала та ночь и для меня». Надя пропустила рассказ о той их ночи, но она помнит её – как будто было всё вчера: наго-ворившись за столом примирения обо всём, Степан бережно взял Надю на руки и понёс в их спальню. Он гладил её волосы, нюхал их и говорил, что они пахнут сосной. Надя смеялась:
«Хвойным концентратом полощу. Ничего ты, Стёпан, не хочешь замечать. Спроси сейчас, какого цве-та у меня глаза, а ты и не ответишь». Степан засмеялся:
«Глаза у тебя хищницы; опасные и чарующие». После тех слов он целовал её, без конца просил проще-ния и всю свою любовь и ласку отдал Надежде сполна, как долг, который она вполне заслужила. Это была их вторая ночь любви, только на этот раз вполне осознанной. С этого дня, можно сказать, и нача-лась их совместная жизнь. Степан всё положение дел обдумал, взвесил и решил причалить к одному берегу. Сколько можно истязать себя и близких!»
Раскурив очередную сигарету, Надежда продолжила:
«Всё же счастье наше семейное недолго продолжалось. Летом душа Степана рванулась к своим исто-кам. Решил про себя — будь, что будет, но он всё же должен ехать, что — бы не мучатся сомнениями. Он стал по ночам стонать, душа снова его терзалась. И я, понимая все его мучения, стала собирать его в до-рогу. Плакала, но собирала. Если раньше сама его выпроваживала не раз к Евдокии, то на этот раз душа моя рыдала. Привыкла я к нему, да и любила очень. Ухаживала за ним, как за малым дитём – как тут не переживать? Да насильно мил не будешь. Попросила только об одном – сказать Ване, что любит его и всегда будет любить. Ванька, в свою очередь, вдруг сказал:
«Не говори тёте Дусе про меня, не расстраивай её». Степан обнял Ваню:
«Я рад, что у меня такой сын и нисколько этим не стыжусь. И обязательно признаюсь Дусе, что ты у меня есть». Проводили мы Степана, вернулись в дом, а там какая – то пустота. Ванька вышел снова во двор, сел на качели, сделанные его отцом. Я уткнулась в подушки и дала волю слезам. Ревела до самых сумерек. Сын мне не мешал – знал, что если проревусь, то легче станет. Потом вспомнила, что маль-чишку, наверное, комары уже закусали, а я тут реву, как маленькая. Вышла к нему, села рядышком на качели, подумалось, что ему так же сиротливо, как и мне. Попыталась успокоить словами:
«Душа всегда его рвалась к своим родным местам и нам теперь нужно попытаться научиться жить без него, твоего отца. Прости меня, Ваня за то, что выбрала для тебя такого отца. Виновата я перед тобой. Изначально знала, что ты, ещё не родившийся, будешь безотцовщиной. Вот и случилось то, что должно было случиться. Одни теперь остались».
Надежда, затянувшись сигаретой, улыбнулась:
«Как тут, Паша, не курить! Только это и спасало меня все те годы, когда с вашим отцом меня судьба свела. Вот и нашла спасение и отдушину в сигаретах. Степан хоть тихий и спокойный, а всю душу своим молчанием из меня выворачивал. Лучше бы пил, или бы был буйным, может веселее была бы наша жизнь». Немного помолчав, продолжила:
«Успокаиваю я тогда на качелях Ваню, а он, понимая, что я больше себя успокаиваю, чем его, вдруг сказал:
«Залечили мы ему крылья, мама. Пусть летит. Он нам чужой был всегда и мы ему чужие. А ты меня учила – чужого не брать». Он поднял на меня глаза, полные слёз. Ушли мы с ним в обнимку в дом и просидели, не зажигая света, пока оба не успокоились. Укладываясь спать, Ваня подошёл ко мне, ска-зал, как взрослый:
«Ты, мам, не волнуйся, я тебя никогда не брошу. Всегда буду тебе помогать. Только пообещай мне, что этой ночью ты не будешь плакать». Я посмотрела на сына и про себя поблагодарила Господа за то, что подарил мне такого замечательного Ваньку.
«Нет, сынок, я тебе обещаю, что не буду больше плакать. Завтра наступит утро и мы начнём жить по – новому, без твоего отца. Мы справимся. С тобой мне ничего теперь не страшно. В ту ночь я на самом деле уснула быстро и без всяких тревог. И потекли наши дни без Степана, стали привыкать к жизни без него. Ваня всё время пропадал в столярной мастерской. Отец не доверял ему крутить верстак, боялся, что тот сунет палец под резец. Теперь вся эта мастерская была в распоряжении сына. Теперь это был его маленький мир. Потихоньку осваивал Ваня всё то, чем занимался его отец. Вспоминал, что и как тот делал и сам стал вникать в это ремесло. Живя с отцом, он почти никогда не получал от него ласку. А бывало и так, что в задумчивости своей, называл он Ваню Павликом. Ваня смотрел на отца и недо-умевал – неужели он даже имя его забыл? Теперь, зная о том, что он уехал к другому своему сыну, Ва-ня, конечно же ревновал и эту свою мальчишечью ревность старался срезать со злостью стружкой на верстаке. Он строгал сначала всё подряд. Строгал с силой и злостью. Вокруг верстака валялись струж-ки, множество бесформенных деталей – крик Ваниной души. Потом, постепенно, он успокоился, всё ненужное сжёг, убрался в мастерской, подмёл пол, расставил красиво по полочкам инструменты и принялся за серьёзную работу. С какой радостью он мне подарил полочку для посуды, сделанные сво-ими руками! Я тоже была рада за Ваню – его увлечение столярным делом отвлекало мальчика от го-рестных мыслей об отце. Не успели мы привыкнуть к жизни без Степана, как уже ровно через неделю он уже сидел у нас на крылечке. Сидел с видом побитой собаки, заросший и подавленный. Я только и спросила у него тогда осторожно:
«Твои все живы?» Он кивнул головой и больше я его ни о чём не спрашивала. Перекрестилась и пошла топить баню. Он поплёлся следом, взял у меня из рук топор и стал отчаянно рубить дрова. Я сумела понять его настроение. Очень скверным оно у него было. Плакала у него душа. И моя плакала; за себя и за него. Для меня он был и выстраданным ребёнком и самым любимым и дорогим человеком. Хоть и интересно было мне – что же там, в его деревне произошло, но не лезла к нему в душу – ждала, когда он сам всё расскажет. Все дни после возвращения, Степан, словно хвостик ходил за Ваней. Спрашивал то и дело: «Сынок, может, на рыбалку сходим?»
-Некогда мне. – Со знанием дела отвечал Ваня.
— А может, в лес пойдём? Кедрач уже, наверное, поспел.
-Рано ещё за шишками. Пусть себе – спеют». А у меня, глядя на поникшего Степана, сердце кровью обливалось. Ваньку ругала:
«Ну, нельзя так, сынок. Плохо ему. Ведь он к нам вернулся, значит, мы ему не безразличны».
«Тоже мне – герой! Он тебя ни во что не ставит! Перекантуется возле твоей юбки некоторое время и снова убежит мосты наводить со своей Дусей». Я Ваню не узнавала. Впервые так хлёстко сказал об от-це. А я думала, что прогнала его Дуся, не простила. И в тоже время, я была рада, что он вернулся к нам. Только недели через две поведал мне Степан о том, как съездил в родные места.
Добравшись до деревни, вдохнув до боли родной воздух, пахнущий поспевающими хлебами и яблока-ми, решил в деревню войти вечером. Боялся своим появлением вызвать у жителей деревни массу во-просов; где был? Почему долго отсутствовал и надолго ли вернулся? Нет, ни к чему сейчас Степану повышенный интерес к его персоне. Он улёгся в пшеничном поле, вспомнил тот побег из тюрьмы, ко-гда вот так же прятался. И хотя сейчас Степан полноправный гражданин своей Родины, не может он, в данный момент расправить грудь, встать во весь рост и, никого не боясь, идти туда, куда имеет направление. Он лежал среди колосков, растирал их в ладошке, проверяя на спелость. Отправив в рот порцию зёрен, Степан закрыл глаза, подставив лицо солнышку, и стал представлять встречу с Дусей. Прошло двенадцать лет, как он ушёл отсюда в последний раз. Что и кто ждёт его здесь и ждёт ли? И всё же он должен был это сделать. Должен был вернуться сюда, что – бы поклониться Евдокии, своему до-му, своим детям и своим местам. Сейчас он на всё согласен, что – бы его простили. Простили и поняли, что не мог он раньше по – другому. Он постарается вернуть себе и своей семье честное имя. Главное – это Дуся. Только от неё зависит теперь его дальнейшая судьба. Сможет ли простить его? Ведь если его любовь до сих пор не угасла к ней, стало быть, и у неё ещё теплится огонёк любви к нему. Даже если и мужа другого нашла, всё равно он должен ей всё рассказать, повиниться, увидеть детей. А там, будь, что будет. Степан много ещё о чём думал, лёжа в пшенице на своей родной земле, которая шептала ему, как мать: «Вернулся! Наконец – то ты вернулся. Не бойся. Твой край примет тебя. Поможет в трудную минуту. Ничего преданней нет, чем родные места». Степан вздохнул облегчённо и стал дремать – дальняя дорога утомила его. Убаюканный ласковым шёпотом матери – земли, он погрузился в сон. Снились Степану уже умершие, мать и отец. Они косили пахнущие мятой, травы, а он, в белой руба-шечке сидел в ромашках и сам был похож на эти цветы. Проснулся Степан оттого, что почувствовал холод. Он проспал до самых сумерек. Земля уже остывала, а простужаться ему было нельзя. Его лёгкие тут же дадут о себе знать. Поднявшись с земли и отряхнувшись, он вдруг вспомнил Надю и Ивана. Ка-кой – то нежной грустью отозвалось у него в сердце воспоминание о них. Он почувствовал вдруг большую потребность видеть их возле себя. Прошло всего трое суток, как он с ними расстался, а уже ощутил в себе большую тоску по ним. Переборов в себе непонятные чувства, Степан заспешил на зад-ние дворы сада, что – бы со стороны огородов пройти незамеченным к своему дому. Он так и сделал – пройдя свой сад, перебежал огород и спрятался за грушами, на которых висели качели. Нужно было от-дышаться и привести свои чувства в порядок. В это время из дома выбежала девчушка лет пяти и побе-жала к калитке. Она села на лавочку возле дома и стала поглядывать на дорогу, явно, кого – то поджи-дая. Степан успел разглядеть девочку. Чёрные её волосы, бусы в два ряда и смуглая кожа давала ему понять, что это – цыганское дитё. Пока Степан думал и гадал, откуда здесь маленькая цыганочка, как вдруг услышал радостный её крик:
«Мама! А я жду тебя. Мы с папой и девочками ужин приготовили. Пойдём скорее в дом». Степан опешил. В ушах звучало слово «мама». Ничего не мог понять Степан. Дусю он узнал бы и через пятьде-сят лет. Усталой походкой шла она к дому, ведя за руку девочку. Та щебетала без умолку и не давала Степану сосредоточиться. Он во все глаза смотрел из своего укрытия на Дусю и сердце его сжималось от любви и нежности к ней. Что делать? Выйти ей навстречу? Но что – то его останавливало. Потом, позже он осмелится выйти и обнаружить себя. Девочка вывела Степана из равновесия, и он сейчас был не в состоянии что либо предпринимать. Дуся с девочкой вошла в дом, у Степана колотилось так сердце, что он его ощущал в своём горле. Он сел на качели, стал искать правильное решение в своём теперешнем положении. Все карты только что спутала маленькая цыганочка. Долго обдумывать свои планы ему не пришлось – цыганочка вновь выскочила из дома и сразу же направилась к качелям. Сте-пана как ветром с тех качелей сдуло и он снова стоял за грушенкой. В это время вышел на крылечко мужчина. Степан его внимательно разглядел и обнаружил в нём мужчину цыганской наружности. Услышал:
«Яна, пойдём ужинать». На что девочка, не желая расставаться с качелями, ответила ему:
«Нет, я попила молочка и пока есть не хочу. Ты иди, иди, папа, а я ещё немножко покачаюсь». Девочка качалась и пела песню на цыганском языке. В голове Степана всё смешалось, но сомнений уже никаких не было – девочка была дочкой этого цыгана и Евдокии. У Степана слегка закружилась голова. Как же так? Его Дуся и цыган! Этого он никак не мог ожидать! Степан допускал такой вариант, что его жена возможно уже нашла себе другого мужчину. Да и не могло быть иначе. Она красивая, статная, ещё в соку женщина, имеет право на личное счастье. Он допускал это и даже был к этому готов. Но что – бы в её избраннике увидеть цыгана, Степан никак не ожидал. Это для него было не понятно. Неужели во всей округе не нашлось русского мужика? Он стоял, как вкопанный за грушиной, слушал, как поёт де-вочка и не знал, что делать. Степан воочию увидел только что счастливую семью и понял без всяких объяснений, что места ему здесь нет. У него пересохло в горле. Решил не прятаться – вышел из – за де-рева, подошёл к девочке. Он хотел поближе увидеть Дусину дочку. Подошёл к качелям, представился девочке пастухом, который хочет узнать – пришла ли домой их корова? После этих слов протянул ей кулёк с конфетами, которые вёз на гостинец. Девочка не испугалась, в ней текла цыганская кровь. Степан, вглядываясь в её черты, искал какое – нибудь сходство с матерью. Но никаких особых черт с Дусей не находил – девочка была копией отца. Так бывает; вот Павлик тоже очень похож был на него, Степана, а на Дусю – нисколько. Весёлый хохот девочки прервал мысли Степана:
«Корову мы давно уже встретили, а меня зовут Яночкой». Степан спросил на всякий случай:
«А где твоя мама?» Яна, разворачивая кулёк с конфетами, показала на дом:
«Там, дома, с папой». В это время вышел на крылечко цыган, оглядевшись, крикнул:
«Яна, где ты? ». Девочка слезла с качелей, сказала Степану:
«До свидания!» — и собралась бежать к дому, но Степан её остановил, прошептал:
«Скажи мне, Яночка, где сейчас Галя, Полина с Олюшкой и Павлик?» Девочка радостно ответила:
«Как где? Галя в городе, все остальные здесь, дома. Позвать?» —
-Нет, нет!» Испуганно ответил Степан. Девочка побежала к отцу, размахивая кульком с конфетами: «Дядя пастух меня угостил конфетами». Цыган удивлённо спросил, вглядываясь в темноту сада:
«Какой пастух?» Постояв ещё немного на крылечке, он вошёл в дом. Удивлённый и раздосадованный Степан метался в догадках – что делать? Он ехал сюда, на родную землю исповедаться. Предстать перед женой и детьми с повинной головой, покаяться и освободить свою душу от тяжкого бремени. Он все эти годы задыхался без любимой своей Дуси. Встречу с ней он представлял по-разному, но стоя почти у самого родного порога, вдруг понял, что встречи у них уже не будет никогда. Горячей волной ревно-сти с ног до головы обдало Степана. Все его планы о покаянии улетучились возле этих качелей. У Ев-докии семья. Степан почувствовал, как ревность уже просто распирает его душу, стало тяжело дышать. Подкатывал приступ кашля и он, боясь выдать им себя, бросился бежать от своего родного дома. Нет, не нужен он теперь здесь никому и исповедь его тоже никому не нужна. Ему чудился за собой чей – то топот, хотя никто за ним не гнался. Ветви яблонь вместе с яблоками хлестали по лицу и принимал он это как пощёчину от своей жены и своих детей. Пощёчину на прощание, что бы не забывал всего того, что пришлось им пережить из – за его ошибок. Ведь они ни в чём не виноваты. За что тогда им такая сиротская жизнь выпала? Больнее всех била его по щекам Евдокия. Стегала и стегала ветками яблонь. Стегала за то, что оставил её и променял на другую. Стегала за то, что – бы не вмешивался больше в её жизнь. Пропал, так пропал. Исчез, то навсегда. И нечего теперь совать свой нос в чужую жизнь. Чужая теперь она ему. Чужая. И он для неё чужой. И кто пригрел её – не его, Степаново, дело. И что он ещё ожидал увидеть во дворе своего дома? Рыдающую на крыльце брошенную жену и оборванных голод-ных детей? Нет, ты ошибся, Степан. Всё теперь здесь в порядке – полная семейная идиллия, и он не имеет никакого права нарушать её. Беги, Степан с глаз долой из своей деревни. Беги, точно вор. Но ку-да теперь бежать? На большак далеко, да и поздно уже. Там сейчас до района ни одной машины не пой-маешь. Он остановился, перевёл дыхание. Быстрее, быстрее где – нибудь укрыться – сейчас он разра-зится кашлем и боялся этого сейчас Степан больше всего. Он перебежал весь огород и теперь стоит на краю сада. Решил вернуться назад, в сад. Только теперь заметил Степан какой – то шалашик. Оглянул-ся – до дома далеко, если что, то успеет скрыться. Он юркнул в уютный шалаш, выглянул из него на всякий случай и, убедившись, что теперь он в безопасности, улёгся, вытянув ноги. Немного успокоив-шись, стал рассматривать шалаш. Раньше его не было здесь. Но раньше и цыгана не было, а теперь он есть. В шалаше тепло и уютно. Отдышавшись, Степан удивился тому, что приступ подкатывающего кашля, отступил. Может, это он сильного волнения? Хорошо, может, на этот раз обойдётся без кашля. Некстати он был бы сейчас. Ночью, конечно же, будет холодно, но заботливая Надя положила ему тёп-лую курточку. Теперь она ему пригодится. Степан надел куртку, так теплее будет лежать на земле, хотя в шалашике земля застелена свежей соломой и половичком. Степан улыбнулся. Ему вдруг представи-лось, что в этом шалашике наверняка находят свои игры его дети. Сейчас они уже подросли, но всё же уединиться здесь вполне можно. Может быть, его Павлик бывает здесь частым гостем? Мальчишки очень любят разные приключения и уединения. Павлик. Какой он стал – его сын? Чем занимается и что интересует его в этой жизни? Степан никогда его не забывал, думал о нём часто и с тревогой. Никогда не забыть Степану тот Пашин день рождение. Тогда они с Дусей сделали маленькому сынишке «пода-рок» – посадили его на дорогу. И виноват в этом только он, Степан. Он почувствовал под спиной что – то такое, что мешало ему лежать. Степан сунул руку под половичёк и достал книгу. Посветил спич-ками, прочитал название книги «Приключения Робинзона Крузо». Через десять дней Павлику испол-нится тринадцать лет, самое время читать такие книги. Из книжки что – то выпало. Степан снова зажёг спичку и увидел верёвочку с маленьким мешочком. Степан дрожащей рукой открыл мешочек и обна-ружил деревянный крестик. Его Степан узнал бы из тысячи таких. Он своими руками делал этот кре-стик в мастерской у Бучи и сам надел на маленького Павлика. В груди снова стало жарко, сердце заны-ло и Степан не выдержал – застонал громко, уже не боясь никого. Он целовал крестик и рыдал. Рыдал за судьбу сына, за свою судьбу и за судьбы тех, кому пришлось из – за него страдать. Степан вдыхал невольно все те невзгоды, которые переживал в этом шалаше его сын. Он невольно впитал в себя все Пашкины тревоги и волнения, накопившиеся здесь за многие годы. Он впитал в себя все Пашкины не-удачи и даже чувствовал их. Плакал Степан до всхлипывания, до дрожи в теле, а успокоившись, он по-ложил крестик в книгу, обнял её, да так вместе с ней и заснул. С рассветом он уйдёт отсюда навсегда. Теперь уже его не будет так терзать совесть. Теперь он будет знать, что Евдокия обрела семью. Пусть и с цыганом, но всё же не одна. Степан, в какой — то мере был даже благодарен этому цыгану. Не каждый осмелится взять в жёны женщину с четырьмя детьми. Жалел Степан сейчас только об одном – не увидел своих детей. Это угнетало его очень сильно. В такую даль ехал и даже издали не полюбовался ими. По-том вдруг поймал себя на мыслях о том, что ему придётся возвращаться к Наде, или вовсе куда – нибудь испариться от самого себя, так как чувствовал себя предателем перед всеми. Имеет ли он теперь права возвращаться к Наде? Он, конечно, может и не возвращаться, но знал, как любит она его — беспутного неудачника. И кто теперь знает, может не зря ему судьба подарила эту женщину. И понял он это лишь сейчас. Что – бы не делать других ошибок, он вернётся к Наде и сыну Ивану. И утром, чуть забрезжил рассвет, Степан вышел из шалашика, повернулся в сторону дома, поклонился ему до земли, поклонился Дусе, своим детям и пошёл прочь из этих мест.
Надежда, выкурив в процессе своего рассказа половину пачки сигарет, произнесла:
«Вот и всё, сынок. Вот и вся моя правда о твоём отце. Но ты не можешь себе представить – какую ра-дость принесла ему эта ваша сегодняшняя встреча! Одна я знаю, что сейчас чувствует Степан, как вол-нуется! Он все эти годы только и мечтал о том, что – бы хоть одним глазком увидеть, своего долго-жданного и любимого Павлика. Не обижайся на отца, Паша. На Ваню и меня зла не держи. Все мы в этой истории пострадали и натерпелись. Мы с Ваней очень рады тебе. И наш дом всегда открыт для те-бя. Улыбнись, сынок, отцу, растопи лёд в его израненном сердце, а потом расскажешь ему всё о себе – путь у нас длинный».
Павел был благодарен тёте Наде за её рассказ, за заботу об отце в трудные для него дни: Поняв и пере-жив в рассказе всё то, что случилось с отцом, Павел произнёс:
«Спасибо Вам, тётя Надя за нашего отца, за брата Ивана. Очень у нас с ним незабываемая встреча про-изошла. Вот только цыгана в маминой жизни не было, тем более цыганской дочки. Всю свою жизнь моя мать любила одного человека. Им был мой отец». Надежда смотрела на Павла. Помолчав немно-го, удивлённо спросила:
«Как не было цыгана? А та Яночка? Как же так? Степан всё сам слышал, видел своими глазами!»
«Да вот только глазами и видел. Ему бы взять себя в руки, да с матерью тогда же и поговорить. Почему, как мальчишка, убежал»? Помолчав немного, Павел вздохнул:
«Хотя, наверное, его понять можно. Я, может быть, на тот момент так же поступил. Даже могу себе представить, что творилось у него в душе тогда. Ну да что теперь говорить! Цыган, конечно, был, но сразу же и сплыл.
Эх, тётя Надя, моей матери не везло в личной жизни». Павел встал, собрался идти на палубу баржи, но Надежда попросила:
. «Подожди, Павел. Расскажи, как жилось вам все эти годы? Это так важно для меня и Стёпы! Как не было цыгана? Ведь этот факт его тогда просто чуть не убил. Он понимал, что Дусе было с вами, детьми, трудно. Но Стёпа знал и другое – Евдокия любила его, он это всегда чувствовал и поэтому так тяжело ему было тогда, у родного дома понять, что потерял её навсегда с появлением того цыгана. Не надеясь на то, что Дуся всё это время живёт одна – без другого мужчины, Степан всё же надеялся на чудо. Стремился всем своим существом к ней, а там что будет, то и будет. Видимо чувствовал, что Дусина любовь к нему зовёт его. Все эти годы звала. А она жила его любовью, тоже чувствовала её и поэтому маялось и металось её сердечко все эти годы, никого не подпуская к себе. Да. Связь между ними была сильной. Вот только тот цыган, да жгучая ревность Степана в те минуты помешала их встречи, которая бы всё расставила по местам. А как он любил Дусю и вас, я сама лично была свидетелем. Видела, как рвался и метался в бреду Степан, называя все ваши имена. Он не хотел жить. Без вас не хотел. С ваши-ми именами так и жил всё это время. Вот ведь как обернулась судьба для всех нас, Паша. Господи, вы-ходит, что больше всех всё же досталось твоей матери. Евдокии»…
Появление цыгана в жизни Евдокии и рождение их дочери, которую Степан сам лично видел, возмож-но, и стало для Степана громом среди ясного неба, да только жизнь Евдокии после тех его горьких слов о том, что полюбил другую, обрела другую окраску. Она до сих пор видит удаляющую его спину на большаке, где она, обезумевшая от такого его признания, отрекалась от сына. Почти бросила ему вслед самого дорогого для неё дитя, отчего потом всю жизнь страдала. Её жизнь после ухода Степана стала не чёрно – белой полосой, а сплошным чёрным полотном.
Евдокию вернуть к прежней жизни не удавалось никому. На работу она не выходила, детям еду не го-товила и ни с кем не разговаривала. Лежала на кровати, не подпуская к себе никого. Приходил предсе-датель, объяснял, что только в работе сможет она забыться, да только Дуся никак не реагировала на сло-ва председателя. Заходили соседи; Алёна с Тимофеем, да и их она не слышала. Облегчение Евдокии приносила только Галинка – её старшая дочка. Она присаживалась на кровать матери и, ничего не го-воря, ложила свою голову ей на грудь. Дуся тут же отзывалась на прикосновение дочки, гладила, её волосы, тихо шептала:
«Потерпи, Галинка, потерпи, может скоро и оклемаюсь. Покушайте там, что – нибудь, молочка сходи, возьми у тёти Алёны, покорми сестрёнок. Плохо мне пока. Всё кружится». Галя наливала своим млад-шим сестрёнкам молока, давала по куску хлеба и ожидала, когда их мать придёт в себя. Павлик жил у соседей. Тётка Алёна после всех событий тех дней, забрала мальчонку к себе, а Евдокия и не интересо-валась, где находится её сын. Приходил к Дусе Тимофей, упрашивал её, не смотря на всё, продолжать жить ради детей. Тимофея Дуся уважала и поведала ему о своих планах:
«Тимофей, я, как только приду в себя, окрепну и встану на ноги, уйду из села. Уйду, куда глаза глядят. От стыда и позора. Да и на детей будет отзываться Степаново предательство. Не хочу это видеть. Не хочу вызывать сочувствие и жалость у всех. У тебя одна дочка, а ты всегда мечтал о сыне. Оставь Пав-лика себе. Пусть с Раечкой вместе растут. Тебе будет хорошо и мне легче. Не потяну я их всех, да и над мальчонкой не хочу больше измываться – не виноват он ни в чём, а я не могу по – другому. Зло на него срываю и всё! Ничего не могу с собой поделать. У вас ему будет хорошо. Знаю, что не обидите. Ты поймёшь меня, Тимофей. Мы с тобой с детства росли вместе. Всю мою историю ты знаешь. Алёна то-же, может быть, меня поймёт, простит и поможет. А я с девчонками уйду, куда глаза глядят. Ничего здесь мне не мило. Ты иди, подумай. Менять своего решения я не стану. Если вы Павлика не возьмёте, отдам в детский дом». Вечером того же дня пришла Алёна и обозвала подругу всяческими не лестными словами. Дуся же стояла на своём. Разрешила эту ситуацию Галинка. Все эти разговоры взрослых она слышала. После ухода тётки Алёны, она подошла к матери и заявила не по – детски:
«Ты не волнуйся, мамочка, мы с сёстрами уйдём. Я соберу вещи, заберу Павлика и сестрёнок, попросим дядю Тимофея, что – бы нас отвёз на лошади в район, а там нам подскажут, где находится детский дом. Мы уйдём, а ты останешься тут. Тебе не надо никуда уходить, лучше мы уйдём. Тяжело тебе с нами». Впервые, за эти дни, Евдокия поднялась со своей кровати:
«Галя, дочка, ты что это говоришь! Я не смогу без тебя, без девочек». Хитрая Галя продолжила:
«Ты лежи, лежи, мамочка, тебе нельзя волноваться. Мы уйдём, тебе будет легче, поправишься, пойдёшь работать, а когда мы вырастем, снова вернёмся к тебе, помогать будем. Ты только не болей! Что бы Павлика не потерять, мы и его заберём. Он у нас один братик, мы все его любим. За нас не беспокойся, там, в детском доме, наверное, много игрушек и еды там всякой навалом. Без нас ты сможешь поку-пать себе, чего только захочется и у нас там всё будет. Только документы нам дай какие – нибудь, а то нас не примут. Хорошо я придумала?». Старшую сестру окружили младшие сестрёнки. Они стояли, обняв её, как надёжную опору своей жизни. Три пары глаз смотрели на опешившую Дусю и исподлобья ждали от неё какой – нибудь реакции. Всё последнее время матерью для них была Галя. К ней они бе-жали попросить хлеба и воды, к ней бежали подуть на свои разбитые коленки, ей подставляли свои во-лосики, что – бы та заплела им косички. Под её песни и сказки засыпали. Теперь же они туда, куда и их старшая сестра.
«Нет, нет, подожди, дочка, я сейчас встану и мы всё решим». Поднявшись с постели, шатаясь, Евдокия пошла к умывальнику. Голова гудела, пол и поток кружились, будто была она с похмелья. Взяв себя в руки, привела себя в порядок. Вышла на крыльцо. Уже вернулись из стада коровы. Она слышала, как соседка доит свою Марту. Пахло тёплым деревенским уютным духом, вперемешку с её тоской и дух земли, исходящий из недр деревенской доброй земли. Заросший огород давал понять, что она, Евдокия, может остаться без картошки. И если совсем недавно ей было на это наплевать, то сейчас она встрепе-нулась – как же её дети? Что будут зимой есть? Они ни в чём не виноваты! У неё перед глазами стояли её девочки. Забрать, немедленно забрать Павлика у соседей. Не подобает русской бабе детьми раскиды-ваться. Тем более, что сына не так – то просто родить. Это нужно заслужить. Всё это привело Евдокию к действительности. Стало стыдно перед подругой, которая приютила её сына, стало стыдно перед дочками и она, первым делом пошла к соседям. Хотелось побежать, да ноги пока что плохо её слуша-лись. Алёна при виде своей подруги, уставилась на неё, оставив в покое вымя коровы. Она смотрела на взволнованное лицо Дуси и не знала, как себя вести. Поднявшись с маленького стульчика, произнесла: «Свят, свят, Христос воскрес! Наконец – то поднялась». Евдокия первым делом спросила:
«Где мой сын? Загостевался он у вас. Домой ему пора, сёстры заждались». Обрадованная таким изве-стием, Алёна, подоив корову, заспешила в дом, приглашая за собой Дусю. Павлик и Раечка сидели среди игрушек и мирно играли кубиками в детской. В доме было уютно, пахло пирогами, молоком и малыми детками.
«Хорошо у вас здесь, всё по — семейному, как и у нас со Степаном раньше». Но грустить Евдокия не стала. Убедившись, что её Павлик жив, здоров, в надёжных руках, улыбнулась, глядя на него. Алёна, процедила молоко, налила полную кружку подруге:
«Выпей, а то тебя пошатывает. Вон, сколько дней уже ничего не ешь! Уже и не знали с Тимофеем, что с тобой делать! Всё нутро нам всем вывернул твой Степан своим известием». Вошёл Тимофей, принёс половину ведра яблок «Белого налива». Яблоки ранние и уже начали поспевать. Заметив соседку, про-изнёс радостно:
«Ждала, когда первые яблоки поспеют, соседка?» Ничего больше не спрашивая, молча отобрал у Евдо-кии кружку с молоком, поставил её на стол:
«Нам сейчас по такому случаю надобно совсем другое».- И полез в шкафчик. Достал оттуда бутылку, рюмки и сказал удивлённым подругам:
«Сам Бог велел сегодня выпить». Алёна с мужем на этот раз была согласна. Быстро принесла закуску и, усевшись за столом, как в добрые времена, они стукнулись своими рюмками, а Тимофей произнёс:
«Ну, с возвращением, тебя, Евдокия! Надеемся, что пришла ты в себя окончательно и пугать нас с Алё-ной больше не будешь. Председатель пообещал подарить вам с детьми корову. В любое время можешь идти выбирать. Да тебе всё это время было не до этого. Оно и понятно. Но негоже живому человеку раньше времени обижаться на жизнь и плевать на неё. Неизвестно, кому сейчас хуже: тебе или Стёп-ке?». Тимофей тут же схлопотал от жены хороший шлепок по спине. Погрозив жене, продолжил:
«Живи, Евдокия, принимай пока то, что есть. Ваша любовь со Степаном пересилит все невзгоды. По-верь мне. Я сейчас знаю, что говорю». Алёна с Дусей смотрели на Тимофея и не знали, соглашаться ли с ним или нет. Женщины в душе не хотели делить с Тимофеем предательство и измену его друга. Выпив вино и закусив его сладким пахучим яблоком, Алёна всё же высказала свое мнение:
«Все вы мужики одним миром мазаны. Тебя вот тоже только с поводка спусти – тут же бабу найдёшь. И для пущей важности, на всякий случай снова шлёпнула Тимофея по шее. Повернувшись к Дусе, весело проговорила:
«Не тужи, подруга, лично я тебя больше никому в обиду не дам. Для начала притащим корову во двор, а там и мужика настоящего в сети заманим. На работу тоже, хоть сейчас отправляйся. С Павликом я всегда посижу, да и Раиске нашей будет веселее. Ты как, не против?» Тимофей косился на жену, не со-глашаясь с ней в том, что все мужики одинаковые. Занервничал и ушёл на улицу курить в одиночестве свои папиросы. Дуся была благодарна своим соседям – верным, преданным друзьям. Этим же вечером Галинка и её сёстры обнимали своего брата, который радостно протягивал к ним свои ручки. Дуся хо-дила на работу, училась жить без Степана. Жизнь её потихоньку налаживалась, но всё же лёд в её серд-це оттаять не мог, хотя очень старалась забыться от всего работой, домом, детьми. На ферме молча дела-ла свои обязанности, молча, не торопясь, плелась к дому. Открыта она была только для своей подруги. С ней делилась своим сокровенными мыслями. Они вели нескончаемые разговоры вдали от всех. То в лес уйдут – благо, что он рядышком находится, то отправятся вдвоём на дальние покосы – на Венькин луг. Там падали в пахучие мятные травы, как когда – то в детстве, смотрели в небо, покусывая травин-ки и говорили, говорили… Запах луговых трав, задушевная беседа с подругой бодрили Евдокию, воз-вращали постепенно к жизни. Молодое ещё Дусино тело снова наливалось соком. Она вставала с мят-ных трав, потягивалась к солнцу всем своим существом и умиротворённая шла к дому. Алёна искренне радовалась за подругу, пыталась ей объяснить, что обязательно к ней придёт счастье, встретит ещё она свою любовь. Дуся была благодарна ей за тёплые слова, но возвращалась домой, где на неё смотрела куча её детей, вздыхала:
«Ну, вот и всё моё счастье!» Взор её тут же потухал, а девочки понимали, что их мамка пока играть с ними не будет. Снова видели её грустные глаза. Они стайкой возвращались вновь к своим играм, кото-рые придумывала для них, как всегда, старшая их сестра. Шли дни, Дуся по – прежнему боялась встре-чаться со взглядом своего сынишки. Подрастая, Павлик уже сам старался не попадаться матери на глаза – знал, получит от неё подзатыльник или же какое – либо обидное слово. Вернувшись с работы, она иногда спрашивала у Гали:
«Пашка где, снова прячется?» Не дожидаясь ответа от дочери, шла дальше по своим делам. А Пашка действительно прятался, лишь его мать появлялась у калитки. Все одиннадцать лет прятался он от её неласкового взгляда.
Чем больше Пашка рос, тем сильнее становился похожим на отца. Всё до капельки вобрал в себя от не-го Павлик. Евдокии же, с каждым разом, было невыносимо больно видеть васильковые Пашкины гла-за. А он, не смотря на виновность своего рождения, всем сердцем любил свою мать, старался все эти годы угождать ей и спрашивал сам себя – за что не мил он ей? Чем перед ней провинился? Всегда хотел поймать её улыбку, но часто натыкался на её холодный и колючий взгляд.
Утром, в день своего рождения Павлик открыл глаза, подумал – что же сегодня случится? Он ждал и в то же время, боялся этот день. Ждал и надеялся, что может мать в этот день, наконец – то подобреет к нему, прикоснётся к нему ласковой рукой. Погладит непокорный чуб, чмокнет в щёку, да и улыбнётся ему за долгие одинадцать лет. Про подарки он не думал. Дороже материнской улыбки для него не было ничего на свете! А с другой стороны боялся этого дня – кто знает, как поведёт себя мать. Хорошо, если просто не заметит, грустно, если, как часто бывало, придёт поздно, когда он будет уже спать. Ещё хуже, что получит ни за что оплеуху – что тоже иногда практиковалось. Он уже вырос и стыдно было перед сёстрами, когда мать его унижала перед ними. Лежал так Пашка и думал, что принесёт ему этот день? Лежал и прислушивался к дому – странная тишина удивила мальчика. Обычно в это время сёстры шу-мели, переговаривались громко друг с другом, иногда ссорились. Забегали к Павлику, тормошили его. Теперь же, как он не прислушивался, всё равно – тишина. Мама – ясное дело – на работе. Неужели сёстры ещё спят? Потихоньку подкрался к спаленке девочек, заглянул в комнату – никого. Даже крова-ти когда – то успели заправить. Пашка удивился и пошёл умываться во двор. На крылечке потянулся, порадовался лучам солнца, можно немного и порадоваться такому замечательному утру, тем более, что мама ушла на работу и бояться пока нечего. Не успел как следует оглядеться вокруг, как сразу опешил: двор был начисто подметён, вход в избу был украшен ветвями берёзы и дуба, а на белой стене сарая, во всю его длину, углём, крупными печатными буквами красовалась надпись:
«С днём рождения, Павлуша!». Пашка огляделся – никого. Он всем своим существом почувствовал, что что – то хорошее ждёт его сегодня. И именинник не ошибся. В эту же минуту из – за сарая выско-чили все его три сестры. С улыбками до ушей они выстроились в ряд и мальчишка заметил, как они празднично одеты! Весёлые бантики в косичках сестёр передавали Пашке хорошее настроение. Потом, каждая по очереди, подходила к брату и поздравляла его. Галя подарила Павлу свою шкатулку, в кото-рой хранила девичьи секреты. Теперь в шкатулочке лежали два красивых камушка и большая конфета в обёртке. Полина и Олюшка – двойняшки подарили ему своего любимого зайца, из — за которого всегда скандалили. Потом двойняшки прочитали брату стихи, поклонились, и счастливее этого утра у Пашки ещё никогда не было! Наконец Галя вывела брата из оцепенения, дала ему время умыться, а потом сёстры повели его в конец сада. Шёл Пашка с закрытыми глазами – так велели сёстры. А когда он от-крыл глаза, то снова ахнул – перед ним был его шалаш. Только не такой, как раньше – маленький и ста-рый, а намного больше и комфортабельней. Крыша, которая раньше была из высохших веточек и про-текала, сейчас была накрыта прочной клеёнкой, бока шалашика были обновлены свежими веточками, а вход в шалаш был занавешен детским стареньким покрывалом. Только теперь он вспомнил, зачем это Раиска попросила его пойти с ним в лес, что – бы набрать для свиней желудей. Два ведра набрали, а ей всё было мало. Теперь он понимает, для чего его сёстры избавились от него почти на целый день. По-чинить Пашкин шалаш помогала и Раискина мать. Тётка Алёна выкинула всю старую солому, постели-ла свежую и накрыла сверху половичком. Он был старенький, но цветастый и яркий. Пашка просто ах-нул, когда заглянул во внутрь шалашика. Он теперь был намного больше и вместительнее.
Но и это было не всё! На чистом полотенце, расстеленным прямо на половичке, стояли чашки с блюд-цами – мамины любимые, которыми её наградил колхоз за хорошую работу. Галя, заметив испуг в гла-зах брата, поторопилась его успокоить:
«Не волнуйся, мама придёт не скоро, мы успеем попить чай не один раз. Главное, что – бы не разбить. Но сегодня праздник и мы имеем полное право попить чай из этих красивых чашек. Не успел Павел прийти в себя от всего увиденного, как прибежала Раиска. Она была, как и Пашкины сёстры, празд-нично одета. В руках она держала миску с пирожками. Тётка Алёна уже нажарила и пирожков. Павел только и успевал – что удивляться всему; это когда нужно было встать, что – бы всё успеть? В шалаш поместились все. Пока Галинка убежала ставить чайник, все хвалили шалаш и поздравляли Пашку. А у того просто язык отнялся от волнения и неожиданных сюрпризов. Через несколько минут вся честная компания распивала чай в обновлённом Пашином шалашике и несчётно раз поздравляла его с днём рождения.
Этим ранним утром Евдокия спешила на ферму. Убегала, как всегда от этого дня. Дня, который три-надцать лет тому назад подарил ей и Степану долгожданного сына. Она убегала, но совершенно чётко понимала, что никуда она от самой себя не убежит. Не убежит, да и продолжаться это долго не может. Умом и сердцем понимала – какую непосильную ношу тянет её сынишка. Вся её ненависть и озлоб-ленность к его отцу тяжким грузом легла на их сына. Может быть, пора освободить мальца от этого груза? Может, хватит бегать от себя самой и освободить своё окаменелое сердцё? С тех самых пор, как осталась она брошенная мужем, обида, нанесённая ей Степаном, засела в груди тяжёлым камнем и ни за что не хотела выходить оттуда. Ей бы выкричаться со всей дури, но не получалось. Что ей снилось по ночам, никто не знает, да только все эти годы она стонала во сне, а по утру, как остервенелая хваталась за работу. Девочки росли, но больше как – то всё без неё. Старшая Галинка совсем уже невеста, даже есть жених. Ох, как теперь не доверяет Дуся парням! Какая судьба ждёт её Галю, порядочную, красивую девушку? Крутится перед зеркалом старшенькая её дочка, торопится на свидание, а у Евдокии сердце не на месте – правильный ли выбор она сделает, выходя замуж? Неужели Степану безразлична судьба своих детей? А может, его уже и в живых нет? Ведь если бы был жив – обязательно дал о себе как – то знать. Сколько раз задавала Евдокия себе этот вопрос и тут же сама на них отвечала в гневе:
«Да что с ним, иродом сделается! Завёл себе новую семью, новых детей, живёт и радуется! И из – за этого предателя она не хотела жить! Пролетели все эти годы мимо неё, как осенняя листва. Без неё пели по весне соловьи и расцветала черёмуха, без неё выросли дети. Сам по себе подрос сын. Стоило ли жертвовать всем этим? И ради чего? Ради любви, которую Степан перечеркнул одним махом? Любовь к нему у Евдокии переросла в ненависть и стоило ли её нести дальше, по своей жизни? Что за затмение на неё нашло? За что такое наказание? Зачем жила воспоминаниями? Может, и стучалось к ней женское счастье, да так и уходило, не достучавшись. Оставшись без мужа, она должна была дарить любовь сво-им детям за двоих, но что – то надломилось в ней, да так все эти годы и не могла справиться. Она пыта-лась. Но внутренний голос, который прочно засел у неё внутри хозяином, командовал:
«Не забывай, Евдокия то зло, которое причинил тебе Степан, не испытывай любви к его отпрыску, ко-торого так хотел, а потом навязал тебе на шею. Такой же растёт; с виду скромный, да ласковый, а там, глядишь, таким же предателем станет, как и его отец. Погляди на него – словно портрет со Степана нарисованный. Ишь, притаился, будто ангел. Спрятал своё истинное лицо от всех. Того и гляди, чего – нибудь сотворит». Голос этот для Евдокии был противным, нудным и выбивающим её из равновесия. Давило и распирало в груди, не хватало дыхания. И злость, горькой желчью снова выливалась на сына. Она грубо хватала Павлика, если тот попадался на её пути, и отталкивала в сторону:
«Никому не позволю его баловать. Коль судьба распорядилась, что – бы он родился – пусть себе живёт, да только жалеть его, как это делает Галинка, не нужно. Нечего из него бабу выращивать. Мужиком он должен вырасти, помощником в хозяйстве».
Галинка всегда с сочувствием смотрела на брата, когда мать его ругала ни за что, упрекала, что растёт нахлебником и Павлик, не вынося обиды, убегал, не хотел выслушивать незаслуженные обвинения от матери. Вот в такие минуты и уходил Павлик долой с материных глаз. Шёл за сарай, ковырял от стенки сарая глину и начинал плакать. Тогда Галинке и пришла идея – смастерить брату шалашик – укрытие от всех невзгод. Пашка был благодарен Гале за уютный шалаш, где он теперь мог даже гостей принимать. Приходила к нему в его домик Раиска, сёстры и даже наведывались Тётка Алёна с дядей Тимофеем.. Раискины родители оценили Пашкино пристанище и хвалили его старшую сестру. Хоть и маленьким получился шалаш, но очень уютным. Раиска приносила своему другу пирожки, конфеты и велись в этом шалашике детские беседы, детские мечты, читались книжки. И забывал Пашка в этом шалашике все невзгоды. Не казалась уже ему сиротливой его жизнь без отца, хоть и при матери. Он был ребён-ком и поэтому быстро забывал обиды. Он смеялся, если было смешно, играл и шалил и никогда не со-мневался, что жизнь его обязательно наладится. Евдокия, к удивлению даже Раискиной матери, шалаш тот не разломала. Она, почему – то не мешала Павлу в нём находится, хотя знала, что её сын в данный момент находится в нём. Сколько раз её тянуло в шалаш, что бы обнять Павлика, приласкать, зная наверняка, что плачет он там сейчас, обняв худые свои коленки. Плачет, обиженный ею. Кому, как ни ей, прижать сейчас его к своей груди и попросить у него прощения, да только невидимая сила не поз-воляла Дусе это делать. А Пашка размазывал слёзы по щекам и, всхлипывая, твердил:
«За что? За что?»
Что – бы то ни было, а Пашка свою мать любил. Любил преданной детской своей любовью и ни ка-пельки не сомневался, что и она его тоже любит, Но почему – то боится признаться в этом. Он эту её любовь чувствовал всем своим существом и выжидал тот момент, когда она сбросит железные оковы, которые мешают ей и обнимет она наконец – то своего сынишку, улыбнётся виновато и скажет:
«Прости меня, сынок» И Пашка ждал. Он терпел всё и верил, что такой день обязательно настанет. Он даже не обижался, когда делила мать на кучки конфеты, принесённые из магазина. Кучек было всегда три. И предназначались они только сёстрам. Конфеты ему давали девчонки из своей порции. Да и как им было не делиться, если он отдавал сёстрам свои конфеты, принесённые ему Раиской. В потаённом уголке своего сердца Пашка вынашивал ещё одну мечту – увидеть своего отца. Так ему хотелось, что – бы он вернулся к ним, попросил прощения и стали бы они все жить дружно, как все нормальные люди. Отец ему не снился никогда, как бы мальчишка об этом ни мечтал. Годы шли и ничего пока в жизни Егоровых не менялось. Сегодня вот стукнуло Пашке тринадцать лет. Число какое – то коварное, но ему нет дела до этой мелочи. Вон, как девчонки постарались! Шалашик теперь обновлённый, просторный и вполне можно в нём отметить день рождение. Пашка жалел сейчас об одном – нет с ними матери. Ме-ста бы хватило всем и все они были бы в сборе. Но мама на работе и придёт, наверняка, поздно. Впро-чем, как и всегда. Другие доярки приходят раньше, но их мать, почему – то никогда не торопится до-мой. Может быть, сегодня произойдёт чудо, и она успеет поздравить сына, пока тот не уснёт.
Торопилась Евдокия на ферму, бежала, но постепенно сбавляла шаг. Нет, так продолжаться больше не может. Кого она хочет наказать или обмануть? Себя, загнанную, как лошадь или безобидного сынишку, который не погонится за ней, не скажет:
«Хочу праздника в этот день, хочу подарки». Никогда он это не скажет, да и потом не упрекнёт. Не такой её Павлик. Добрая и открытая у него душа. И не пора ли прекратить эти мучения для себя и сы-на? Ведь старается парень не быть обузой, старается помогать, чем может. Не пришло ли время – сде-лать сыну праздник? Так продолжаться больше не может. Девчонки подросли, всё замечают, стыдно иногда становится даже перед собой за такую жизнь. Евдокия почувствовала какое – то движение в груди. Там просыпалось второе её я. Оно, задремавшее, потянулось, завозмущалось – почему это его хо-зяйка собирается принять решение без него? Что это ещё она придумала? Дуся вдохнула побольше све-жего, утреннего воздуха и с облегчением вздохнула. Голос внутри её недовольно тоже вздохнул и где – то там, затаился. Евдокия же почувствовала в своей груди таяние льдов. Вот и ферма. Никого, кроме сторожа Родиона, ещё не было. Он не удивился раннему Дусиному приходу. Не в первый раз прибега-ет она на ферму ни свет, ни заря. Евдокия, поздоровавшись с дедом Романом, отбросив все нахлынув-шие по дороге мысли, впряглась в работу. Прошлась вдоль стойл коров, проверила корма. Заглянула в родильное отделение и обнаружила, что её любимица Ночка – чёрная корова, с белым пятном на лбу, родила телёночка. Новорождённый, похожий на мать, лежал около матери, а та нежно его облизывала. Евдокия, стараясь не мешать общению матери с малышом, опёрлась о загородку загона и вспомнила тот день, когда она родила Павлика. Счастливы были, кажется тогда все; и она, и Степан, и дочери её и весь медицинский персонал роддома. Знали они, что у этой мамаши дома уже три дочки есть. Счастли-вая Евдокия принимала от всех поздравления, а про себя думала, как хорошо, что Степан уговорил оставить эту беременность – верил, что на этот раз обязательно родится мальчик.
Никогда не думала Евдокия, что когда – то оборвётся её женское счастье. Никогда не смела и подумать, что Стёпа, её Степан, которого она любила, оставит её и найдёт любовь с другой. Тысячу раз загляды-вала Дуся в его синие, словно васильки, глаза и видела в них только любовь к себе. А Степан тысячу раз повторял, что будет любить её всю свою жизнь. Где теперь она, эта его любовь к ней? И где теперь он сам? Провалилось в бездну Дусино желание жить. Куда всё хорошее неожиданно улетучилось? Ес-ли бы не проверка в магазине и недостача, которая была обнаружена! Да, тогда недостача оказалась большой. Самое обидное то, что пострадал Степан от доброты своей. Пострадал сам, пострадала она с детьми. Степану в этой истории повезло больше – он увлёкся другой особой и даже успел стать отцом. Он себя нашёл, а она до сих пор не может оправиться от случившего.
Ах, Евдокия, кто виноват, кто прав – уже не важно. Куда важнее то, что уходит время. Уходит в никуда и больше не вернётся. Увы! Вся ответственность легла тебе на плечи и быть опорой своим детям и себе самой предстоит именно тебе. Вырастут твои дети и станут взрослыми людьми. А вот с большой или маленькой буквы начнут эту свою взрослую жизнь – это зависит от тебя. И не это ли главное в жизни? Не в том ли женское счастье – видеть своё дитя счастливым и нужным своим близким и своей стране? Поторопись сделать шаг навстречу судьбе – злодейке, загляни ей в глаза и усмехнись. Ты должна быть сильнее её – по – другому тебе нельзя. Трудно, но ты должна справиться. И кто знает, не устоит она пе-ред тобой, растает, исчезнет прочь из твоего дома, из твоей души. Снова запоют птицы и пригреет лас-ковое солнышко. Большая твоя материнская любовь к своим детям бумерангом вернётся к тебе. И не от этой ли любви расцветают цветы? И не от неё ли песнь соловья слышится звонче и краше? Вся красота земная воскрешает от материнской ласки и любви! И делать – то ничего не надо, а просто протянуть свою руку и приласкать своего дитя – родившегося только что, или же уже поседевшего.
Евдокия что – то шептала про себя, беззвучно шевеля губами. У неё, перед глазами снова стоял малень-кий Павлик. Он протягивал к ней свои ручки, а Дуся к нему протягивала свои. Она вздрогнула – кто – то тронул её за плечи. Евдокия обернулась, увидела доярок, пришедших на утреннюю дойку. Ей стало неловко. Наверняка заметили в ней перемену. Стоят, смотрят, боятся спугнуть. Вот ведь как! Даже они, её подруги по работе переживают за неё. Знают, как страдает она все эти годы. Знают даже этот день – день рождение Павлика. Так же знают, что он, так же, как и его мать, мается. Стоят, утирают слёзы – незавидная доля досталась Евдокии. Многим, конечно, тяжело, но ей горше всех досталось. Бригадирша Стеша, закурив сигарету, обняла Дусю, вздохнула и ласково сказала:
«Вот, что, подруга, ступай – ка, ты сегодня домой. Мы без тебя управимся. Ты и так здесь торчишь круглыми сутками. Иди, там Пашка твой дожидается. Ну, будь ты человеком, порадуй мальчонку за все эти годы. Поздравь с днём рождения». Евдокия растерянно глядела на подруг с благодарностью – ведь они угадали её мысли. Стеша разогнала всех по своим местам и Дуся осталась наедине с собой. Идти прямо сейчас домой она не решалась. Во – первых было ещё очень рано, во – вторых знала – если увидит сейчас сына, непременно схватит его, наскучавшись за эти годы. Схватит и прижмёт его к себе, что – бы больше никуда не отпускать. Нет, нужно всё обдумать, привести свои мысли в порядок. Нуж-но зайти в магазин – купить Павлику какой – нибудь подарок. Сегодня она должна обнять своего мальчика. Она попросит у него прощения и больше не позволит прятаться от неё, родной матери, в ша-лашике. Ох, как боялась тех минут Евдокия! А вдруг её Павлик не примет от неё извинения, ведь большой уже! Боялась и себя. Боялась себе признаться, что какая – то могучая сила не хочет её отпус-кать, держит в железных когтях её душу. Дуся подошла к Стеше, доившую корову:
« Не могу я идти домой, может в другой раз? Не смогу я. Вернусь домой, но то, что хочу сделать многие годы, не смогу, не получится. Мешает что – то мне, Стеша!»
«Знаешь, что, подруга, а ты пореви. Пореви здесь, коровы не обидятся. Или лучше иди к Ночке, своей любимице, там тебе будет спокойней. Давно тебе нужно выплакаться. Столько лет и ни одной слезин-ки. Ходишь, как каменная. Может, пришло время, Дуся? Хватит хоронить себя заживо. Галинка неве-ста уже, да и младшенькие подрастают. Вылетят из гнезда, не заметишь, как. Павел твой золото, а не мальчишка. Добрый, приветливый, скромный, обходительный, старается тебе угодить. Ну, сколько можно парнишке не в милости ходить? Да Бог с ним, твоим Степаном. Уж его Господь давно, навер-ное, покарал, а ты забыть его не можешь, да на мальчонку злишься. А ведь не зря его тебе Господь по-слал! Видимо знал заранее, послал помощника. Девчонки замуж выскочат и, поминай, как звали, а Па-ша женится, при тебе останется, хозяином станет. Да и ты, может, ещё найдёшь свою судьбу». Может, встретишь своё бабье счастье. Вон, по осени сколько у нас вербованных! Да только ты сама видеть ни-кого не хочешь».
«Кому я нужна с такой оравой!»
«Тьфу, ты, Господи, она опять за своё! Иван Шурыгин целый год уж порог твой обивает, да ты и его гонишь. Так нельзя, Дуся, у тебя дети, да и сама ты ещё в соку. Мужика тебе надо, помощника. Всё, иди, давай, плачь возле своей Ночки». Ночка, уставшая после родов, лениво жевала солому, поглядывала, косясь на Евдокию. Дуся улыбнулась мамаше:
«Я постараюсь, Ночка, я постараюсь, не косись на меня. Я люблю сына, я люблю девочек своих и знаю, что всё будет хорошо. Может, не сейчас и не сегодня, но в своей груди я почувствовала тепло. Может быть, это и есть начало таяния льдов, возврата к жизни». Евдокия зашла в загон, погладила дремавшего телёнка. Он вздрагивал всем своим телом то ли от холода, то ли от новой, ещё не понятной жизни. Плакать у неё так и не получилось. Удалившись от фермы на некоторое расстояние, она легла в травы и, закрыв глаза, стала обдумывать дальнейший план. Да, нужно торопиться, повиниться перед сыном, а то может не вернуть она Пашкину любовь. Растёт сын, застесняется кинуться в её объятия, да и время отдалит их друг от друга.
Евдокия шагала быстрым шагом, боясь опоздать к чему – то важному. Зашла в магазин, у продавщицы Клавы выбрала под зарплату в подарок для Павлика синий свитерок – он очень будет хорошо подхо-дить к его глазам. Прикупила бутылочку вина для себя и Алёны, купила конфет, банку тушёнки и по-торопилась к дому. Дети, наверное уже встали. Было – бы хорошо заскочить в дом незаметно. Нужно было привести себя в порядок. Хорошо было – бы, если все они были в саду, как часто бывало. По до-роге она придумывала слова поздравления для сына, думала – какое платье наденет и для пущей важно-сти в палисаднике, у соседки сорвала три георгина. Войдя на свой двор, она удивилась – когда это дети успели подмести его, да так чисто! Ещё больше Дуся удивилась, когда увидела на стене сарая надпись с поздравлением. Она оглянулась – никого. Присела на порожек, прислушалась – в доме тоже тишина. Это было для неё кстати – успеет умыться, сделать причёску. Она знала, что если дети играют, то где – нибудь вместе. Евдокия прочитала ещё раз послание имениннику, улыбнулась и вошла в дом. Солнце начинало вовсю жарить, а в доме было прохладно. Сейчас она приведёт себя в порядок, накроет, что есть на стол, позовёт соседку, ребятишек и потом при всех скажет сыну самые тёплые слова. Евдокия представила, как удивится и обрадуется её Павлик! Как вздохнёт, наконец – то Алёна, как счастливы будут Пашкины сёстры.
Евдокия сунула под подушки своей кровати покупки и стала приводить себя в порядок. Это даже хо-рошо, что никого нет. Будет время подготовиться как следует. Евдокия пересмотрела все свои тряпки, перебирала – что бы надеть? Для начала она поставила греть воду, вышла снова во двор. Может в лес ушли? Такое случалось, что дети ходили собирать хворост. Решила, пока никого нет, заглянуть в шалаш сына, ни разу ещё она даже не заглядывала в него. Ей вдруг интересно стало, как там внутри, в этом Пашином жилище? Пока вода греется, у неё есть время. Ещё издалека Евдокия уловила голоса, которые раздавались из дальнего уголка сада. Из того уголка, где был шалаш Павлика. И как это она сразу не догадалась? Это её девчонки все прибрали во дворе, не стали мать дожидаться, подумали, что вернусь с работы как всегда затемно. Вот и решили поздравить брата. Поздравить его в шалаше. Ну и правильно, что не стали меня ждать. Умом Евдокия понимала, что девочки всё правильно сделали. Ведь это их брат. И если мать родная не хочет его замечать, так он не совсем безродный. Вон целых три сестры имеется. Они брата любят и жалеют. А как им его не любить? Ведь все эти годы, каждая ему была и мамкой и нянькой. Но тут Евдокия услышала своё второе «Я». Оно, пробудившись, протестовало и возмущалось: вот тебе и поздравила! Без тебя уже справляются! Его жалеют! А кто тебя пожалел? Евдо-кия, отмахнувшись от надоедливого голоса, решительным шагом направилась к шалашу и, увидев его, остановилась. Вот это да! Шалаш стал большим, разукрашенным. Внутри его раздавался весёлый хохот – явно праздновалось Пашкино день рождения. Колким холодком что – то прокатилось по её сердцу. Ей стало обидно, ведь именно сегодня она решила всё исправить. Хотела накрыть стол и отпраздновать всем вместе день рождение Паши. Опередили её девчонки, хотя правильно сделали. Да и что здесь та-кого? Ну, сидят в шалаше, веселятся – пусть себе общаются. Теперь она будет знать, что времени у неё будет достаточно, что – бы подготовится. Вон им как всем весело – быстро теперь отсюда не уйдут. Вот только Галинку нужно позвать, без неё её не управиться. Она уловила радостный смех Павлика, улыб-нулась, но тут же засаднило внутри. Что – то мешало ей радоваться за весёлый смех сына. Опять внут-ренний голос? Нет, Дуся его на этот раз не будет слушать. Пора кончать с этой слабостью своих чувств. Евдокия глубоко вздохнула и, снова с презрением отнеслась на внутренний голос, столько лет ею пра-вивший. Она решилась шагнуть в шалашик, что — бы поздравить сына, а заодно объявить всем, что се-годня они все вместе отметят это событие в доме, за праздничным столом.
А в Пашкином шалаше праздник был в самом разгаре. Все пили чай с пирожками, поздравляли Павла, тянули его за уши, желали счастья и здоровья. Эти самые уши до того раскраснелись и растопырились, что всем было от этого весело. Пашка тоже смеялся вместе со всеми, знал, что у него сейчас очень смешные уши. Ну и пусть. Пусть смеются и радуются девчонки, они устроили ему сегодня праздник. И он несказанно благодарен за него своим сёстрам. Замечательные всё же они. Только сегодня он их каж-дую разглядел, как будто никогда не видел. Они сегодня нарядные и красивые. Галя была похожа на маму. Пашка, обделённый с некоторых пор материнской любовью, всегда находил утешение в Галиных руках, в Галиных беседах. Курносые двойняшки, со смешными косичками, всегда всё делали одинако-во и были забавными хохотушками. Сегодня все они от души старались угодить имениннику. Пашка сегодня сделал дня себя открытие: Да ведь он, оказывается самый счастливый человек на свете! У него такие замечательные сестры. А Раиска? Есть ли у кого ещё такая подруга? Встретившись с Раискиным взглядом, сказал застенчиво:
– Спасибо вам всем за праздник. Спасибо, тебе, Раиска и твоей матери – вон, сколько пирогов напекли для меня. – Раиска подхватила:
–Моя мамка добрая. Мне повезло» – И немного подумав, добавила:
–А твоя мамка никогда тебе дни рождения не справляет. Вот когда у меня день рождения бывает, мамка сразу рубит петуха. А твоя мамка для тебя даже таких пирогов не испечет. Ты Пашка не обижайся, но я больше молчать не хочу, и скажу прямо – я бы от такой матери давно сбежала». Раиска решила сегодня на Пашкину мать обрушить всё то, что накипело даже у неё, соседской Пашкиной подружки. Может и не стоило этого делать, да только Раиска была не из таких. Несправедливость по отношению к её другу брало верх над сдержанностью и тактом. Дуся, собравшаяся войти в шалаш, чётко услышала Раискино обвинение в свой адрес. От её слов у неё загорелись уши. Она остановилась, как вкопанная перед вхо-дом в шалаш и не знала, что делать – слушать дальше о себе, далеко не лестные слова, или бежать от-сюда от такого позора? Как посмела эта пигалица говорить такое о ней при её детях, при её сыне, с ко-торым она сегодня хотела наладить отношения! Слова девчонки били Евдокию, словно пощёчина и попадали прямо в сердце. Обиднее всего было то, что говорила она сущую правду. Да только именно её, эту правду, мы не хотим слушать и очень от этого страдаем. Евдокия стояла, как вкопанная и ловила камушки в свой огород. Раискин голос продолжал:
«Да ты ешь, ешь, Пашка. Мамка моя ещё тебе пирогов напечёт. Вот и сахар сварила твой любимый» Дуся услышала тихий голос сына:
«Спасибо, Раиска тебе и твоей мамке. Она у тебя хорошая. Сахар даже для меня сварила, помнит, что я его люблю. Наша мамка тоже хорошая, да только некогда ей пироги печь – всё время работает. Устаёт она». Раиска перебила приятеля колким замечанием:
«Да, конечно, хорошая. И работает. Да только потому, что – бы тебя не видеть!» Раиска разошлась не на шутку и уже громко кричала:
«Когда ты был маленьким, она тебя , как подкидыша, оставила на дороге! Хорошо, что было лето! Вот в такой день – день твоего рождения и бросила тебя. Потом, конечно, опомнилась, вернулась и забрала. Все об этом знают, кроме тебя!» Все, в том числе и Пашка уставились на Раиску. Павел знал, что его подруга никогда не врёт, разве что иногда, что – бы весело было. Но сейчас не тот случай, что – бы об-винить в таком серьёзном деле его мать! Дальше никто ничего уже не мог сказать – перед ними, тенью огромной птицы, возникло из ниоткуда Пашкина мать. Именинник смотрел на неё, открыв рот, пере-став есть пирожок. Он только и успел произнести:
«Мам, мы тут… Вот, угощайся!» Раскрасневшись от праздничного чая, улыбаясь матери, Пашка протя-нул ей тарелку с пирожками. Встретившись с глазами матери, увидел в них гнев, вперемешку с укором. Тарелка тут же вылетела из Пашкиных рук. Пирожки разлетелись по всему шалашу. Другая тарелка с варёным сахаром так же улетела из Дусиных рук и разбилась вдребезги. Девчонки бросились их под-нимать и сдувать с них пыль, недоумённо поглядывая на мать. Галя уставилась на неё и Евдокия впер-вые увидела в них злость. Объяснять что – то матери Галя не стала, с укором посмотрела в её глаза, вы-шла из шалаша. Подслушав невольно о себе нелестные слова, у Дуси тут же улетучились мысли о том, что нужно поздравить сына. Приготовленный запас добрых слов мгновенно сползла с её языка. Она уже просто негодовала! Смотрела на наглую Раиску и кричала:
«Пошла вон отсюда со своими пирожками! Кто тебе позволил вмешиваться в чужую семью! Я не по-смотрю, что ты дочь моей подруги и попрошу уйти вон их моего двора. И впредь – не смей никого здесь больше прикармливать! Нашлись, благодетели! Решили пожалеть сироту! А этот и уши развесил, продался за пирожки!» Евдокия разошлась не на шутку. Она стояла напротив Раиски и швыряла дев-чонке колкие реплики. Раиска не сдавалась – стояла вся красная перед Пашкиной матерью и нисколько ей не уступала в гневе. Бросала ей прямо в лицо:
«Он Вам не нужен! Чужой он Вам! Я уйду, но и Пашка уйдёт со мной. Вы – не мать! Со скотиной об-ращаются лучше!» И в одно мгновение Раиска получила пощёчину. Потирая горячую щёку, она ни-сколько не стушевалась, а наоборот, смотрела ещё пронзительней прямо в глаза Евдокии:
«Что, не нравится правду слушать?» Посмотрев ещё раз с презрением на Пашкину мать, она резко раз-вернулась и побежала прочь со двора Евдокии. Посмотрев вслед убежавшей соседской девочке, Евдо-кия переместила свой злобный взгляд на Павла. Тот стоял уже не с виноватой улыбкой на лице, а с яростно сжатыми кулаками, сдерживая себя со всей силы, что – бы не броситься на мать. Их глаза встретились. В Пашкиных, ранее голубых, как небо, глазах, сейчас отражалась буря. Они теперь были не голубыми, а тёмными и бурлящими, как океан, в сильный шторм. Губы Павла тряслись от обиды и злости. Какие слова могут передать всю ту обиду, которая бушевала сейчас в сердце мальчишки? Сдер-живая себя, сквозь стиснутые зубы, прошептал, впервые устояв перед материнским взглядом:
«Ненавижу тебя!» После этих слов, Пашка бросился за своей подружкой. Наступила звенящая тишина. Евдокия медленно обвела взглядом разбросанные куски сахара – Пашкиного лакомства, разбитую Алё-нину тарелку, пустой шалаш, где только что было веселье в честь её сына, и остановила свой взгляд на дочерях. Полина и Олюшка, испугавшись всего происходящего, прижимались к старшей Сестре. Сей-час все трое, впервые, все, как одна, осуждающе смотрели на мать. Хохотушка Олюшка глядела на мать, нахмурив свои брови. Весёлые, смешные её косички, которые так любовно заплела ей старшая сестра, опустились и поникли своими бантиками на её плече. Полина, объединившись с мыслями сестрёнки против матери, исподлобья глядела на мать и своим взглядом не одобряла её сегодняшний поступок. Евдокия отвела взгляд от Гали, которая продолжала так же осуждающе на неё смотреть. Внутри Евдо-кии горел огонь. Было невыносимо больно. Она повернулась и шатающей походкой пошла к дому. На крылечке, украшенном дубовыми веточками в честь именинника, Дуся присела, а со стены сарая на неё смотрели и кричали буквы:
«С днём рождения, Павлуша!» Сквозь раздирающую боль в груди услышала вдруг внутри себя:
«Я горжусь тобой. Ты сделала всё правильно. Ишь, чего придумали – без тебя, хозяйки, решили празд-ник устроить! Уже совсем ни во что тебя не ставят. Выросли, понимаешь! А что твориться в твоей душе – им всем наплевать. А твой сынок тоже не промах – праздник ему подавай! Отец пусть ему справляет дни рождения! Вот где он сейчас, этот папаша? Живёт себе, да радуется возле другой юбки». Внутрен-ний голос Евдокии метался по всем её внутренним органам, суетился и продолжал оправдывать Дусю: «Да не волнуйся ты так! Подумаешь – праздник испортила Степанову сыночку! А он его заслужил? Сколько лет ты его кормила, от девчонок отрывала и от себя последний кусок, а он сбежал к соседям от тебя, да ещё и выплеснул тебе в лицо свою обиду. Что же дальше будет? Он просто не благодарный! И не он ли своим рождением перечеркнул всё твоё женское счастье? Не ко двору он, этот мальчишка, не ко двору! Несчастье приносит. Из – за него твоя изба стоит без хозяина. Вот ведь народился! Себе на беду, другим на огорчение!» В голове у Евдокии начинало звенеть. Внутренний голос, пытаясь выска-заться до конца, становился приглушённым и постепенно таял. В ушах звенело Пашкино
«Я тебя ненавижу!» Цифры на стене со словами поздравления стали расплываться. Собрав все свои силы, Евдокия прошептала:
«Прости меня, сынок». После этих слов сползла с крылечка, потеряв сознание.
Взволнованная Раиска вбежала в дом и только тут дала волю слезам. Пролетев мимо матери, которая хлопотала у печки, она влетела в свою комнату и, упав на свою кровать, заревела в голос. Алёна броси-ла все дела и кинулась к дочери. Раискины слёзы для Алёны были как гром среди ясного неба! Её дочь, её Илья Муромец плачет!? Что же такое случилось, если крепкий орешек – Раиска, заплакала? Алёна тормошила дочь, вытаскивала её из подушек, пытаясь узнать – в чём дело? Ничего внятного Раиска не могла произнести, потому что ревела уже как белуга. Алёна стояла возле неё и ничегошеньки не пони-мала. Потом оставила плачущую дочь и ушла на кухню. Нужно подождать, пока Раиска проревётся, а уж потом расскажет ей, что же случилось и кто довёл её до такого состояния. Пока она так думала, ми-мо неё, в комнату дочери пролетел, как ошпаренный, Пашка. «Да что же это такое! Какой петух клюнул их обоих в определённое место? Именинник был, как и Алёнина дочь, взбудораженный. Он присел возле кровати своей подружки, спрятал свою голову в Раискину подушку, рядом с её головой и тоже заплакал. Пашка плакал от обиды за Раиску, а Раиска ревела от обиды за своего соседского друга. Алё-на смотрела теперь уже на двух ревущих, потом рванулась с места и побежала во двор. Ничего такого на улице она не заметила. Всё как всегда. За соседским забором тишина, Дуся на ферме. Она сама утром видела, как она уходила на работу. Девчонки, как всегда при старшей сестре. Алёна всё же ре-шила войти во двор к соседям, а там и обнаружила бездыханную Евдокию. Испугавшись окончательно, но взяв себя в руки, кинулась к подруге. Крикнула во всё горло о помощи. Подбежали все Дусины де-вочки и кинулись к матери. Помогая Алёне поднять её, стали приводить её в чувство. Поливали на неё водой, тормошили. Через несколько минут Евдокия открыла глаза. Непонимающим взглядом осмотре-лась, уставилась на соседку, своих девчонок и тихо произнесла: «А где Павлик?». Алёна поторопилась успокоить подругу: «У меня он, у меня. Ты только не волнуйся» -Пусть у тебя побудет. Пожалей его, Алёна, пожалей. День рождение у него, а я вот всё испортила». Тихим голосом Евдокия поведала ей всё, что случилось только что в Пашином шалаше. Потом горестно вздохнула: «Меня он теперь не про-стит, успокой его, как можешь. Я хотела сегодня всё уладить и с работы даже отпустили, да вон как обернулось. Помогите мне добраться до кровати, слабость во всём своём теле чувствую, словно кто по-бил меня». Алёна, обрадовавшись, что её соседка пришла в себя, вместе с девочками отвела Дусю в дом. Убедив сестёр, что с их мамой всё в порядке, Алёна отправила их во двор погулять. Оставшись наедине с Евдокией, стала укорять её: «Так нельзя, Дуся! Обидела Павлика, ударила мою дочь. Ведь они ещё со-всем дети! Всё впитывают от нас, своих родителей. И сделала ты это на виду у своих девочек. Что те-перь подумает о тебе Галинка? Ведь она всем сердцем любит своего брата! Ты о ней подумала? Я — то знаю, кому больше всего ты хотела насолить, да только не видит он всего этого. А может, и вовсе нашего Степана уже на свете нет» Увидев испуг в глазах подруги, поспешила успокоить?: «Вижу, что ты так и не смогла разлюбить этого поддонка. Что ты душу себе рвёшь! Не переживай за него, с такими, как он ничего не случается. Кому они нужны на небесах? Ты лучше о сыне подумай, пока не поздно. Вырастет, мстить начнёт, а уж со взрослым тебе не справиться. Подумай сегодня же. Сегодня он плачет от обиды, а завтра свои слёзы будет в себе копить, а как наберёт с лихвой, так и выплеснет тебе на го-лову. Тогда у тебя проблемы появятся куда более серьёзнее, чем сейчас. У тебя Павлик – золото, а не мальчишка! Не мучь его и не губи, а иначе я тебе больше не подруга и со своей дочерью буду солидар-на. Ополчимся против тебя и будем до конца дней твоих с тобой в контрах. Твоя злость до Степана не дойдёт, а вот твой сын получает её сполна! За что? Ты беречь должна Пашу, ведь в нём большая любовь твоя и Степанова. Она была, и воплощением её стал именно он, Павлик. Любовь созидать должна, а не разрушать. Может быть, тебе стоит прижать мальчишку к себе, рассказать об отце всё хорошее, что бы-ло меж вами. Кто знает, может и почувствует Степан, что ты его простила и вернётся. Всё в этой жизни бывает. Если честно признаться, я до сих пор не верю тому, что Степан мог кроме тебя полюбить ещё кого – нибудь. Не такой он. Я никогда не забуду, как радовался он, просто летал на крыльях, когда ро-дился Павлик. Человек не может разлюбить, если любил по — настоящему. Мне кажется, что и ты не ве-ришь в те его признания. Что – то случилось тогда. Случилось, когда попал в тюрьму. Признание ты от него получила, да только видно не смог он тебе до конца признаться. Давно это чувствую, да только как в том теперь разобраться? Всё, что мы могли, сделали. Собрали деньги — нужную сумму, передали. Потом он вернулся, чтобы сказать тебе о своей измене, а сам был не в себе. Мог бы эту весть и в письме описать – так легче было бы ему. Нет, здесь что – то не чисто. Ну что теперь говорить! Один только вопрос и встаёт – почему не писал даже своим детям? Ведь после того его ухода ни одного письма! А ты тоже гордая, Евдокия! Сколько раз я тебя уговаривала поехать в район, в тюрьму, где он сидел и всё там узнать. Да только упрямая ты очень, но всё же семью тогда нужно было лично тебе спасать». «Так ведь сам тогда признался. Как можно держать возле себя человека, если он лично тебе в глаза говорит, что любит другую. Пусть летит, коль нашёл другое гнездо. Насильно мил не будешь».
— А я всё равно не верю в Стапанову измену. Ну, да ладно, поживём, увидим. Я о тебе беспокоюсь – ведь совсем ты вся извелась, сколько бы я с тобой не билась! Сердце своё не бережёшь, на работе с утра до ночи. Вот и падаешь в обмороки. Воскрешать тебе пора, Дуся. Всё — таки надо жить. Разлетятся твои дети, не заметишь – как. Вовсе одна останешься. Счастье женщины, когда рядом дети. Они – твоя жизнь и кроме тебя, у них никого нет. А ты от них отвернулась. Развернуться бы тебе, Евдокия к жизни пере-дом, открыться ей всей душой и принять её, какая она есть»
— Именно это я и хотела сегодня сделать. Вон, припасла кое — что для этого случая. Свитерок Паше ку-пила, конфет, да не пришлось всем этим воспользоваться». Она достала из — под подушки всё то, что купила в магазине:
«Никому теперь это всё не нужно». Она с тоской посмотрела на подругу, произнесла с сожалением в голосе:
«Опоздала я».
— Всегда можно всё исправить, если есть хоть малейшая возможность»
-Нет, Павлик мне не простит. Он и так терпел все эти годы моё сумасбродство, но сегодня его чаша терпения вырвалась наружу и понять его можно. А вот меня – ни понять, ни простить нельзя».
Она погладила свитер, купленный для сына, вздохнула, закрыла глаза. Во всём теле ощущалась сла-бость и разбитость. Алёна взяла бутылку с портвейном, решила поднять настроение соседки — надо бы-ло что – то срочно предпринимать. Немного о чём – то подумав, направилась к выходу.
— Не оставляй меня, Алёна. С тобой мне на душе легче».
-Да за пирожками я. Закусить – то надо чем – то». Дети, как – никак уже отметили Пашкино день рож-дение и пирожков, наверное, успели покушать. Если бы ты пораньше зашла к ним в шалаш, то навряд ли им удалось поесть моих пирожков, а так – успели.
-Тарелку я твою разбила, ты уж меня прости! И сахар варёный жалко, он тоже был мною выброшен прямо на землю. Бес во мне какой – то сидит, Алёнка. Мучаюсь я и пытаюсь побороть его, да видишь, что из этого получается! Помоги мне, Христа ради! Не бросай меня надолго, а то я уже сама себя бо-юсь»
— Я скоро!» Алёна вышла на улицу, увидела Дусиных девочек – все они грустно сидели на крылечке и теперь с надеждой смотрели на тётку Алёну.
— Галинка, веди сестрёнок в избу – мамка там вас всех заждалась. Да не печальтесь вы, всё будет хоро-шо». По весёлому настроению Раискиной матери, девочки поняли, что можно смело бежать в дом и проведать маму, которую, не смотря ни на что, они любили.
Алёна вернулась к себе. Как там, Раиска и Павел? Подходя к комнате дочери, услышала Пашин голос: «Всё равно уйду, никогда у нас не изменятся отношения с мамкой». Алёна торопливо вбежала в ком-нату, впервые не постучав:
«Как это уйдёшь? Куда? Не смей даже и думать об этом». Раиска и Павел сидели за круглым столом и беседовали. Наверное, уже обо всём успели поговорить за то время, пока её не было. У обоих были красные носы и заплаканные глаза. Раиска кинулась к Алёне:
«Мам, скажи ты ему, что – бы никуда не думал бежать, а то и я убегу». Алёна с испугом и неожиданно-сти о таком известии села на кровать:
«А ты куда собралась? Чем мы — то с отцом провинились перед тобой? Ты что? Можешь вот так, запро-сто бросить нас?». В глазах дочери Алёна прочитала совсем не шутку, а правду – взгляд Раискин был сосредоточенным, чем вызывал у Алёны тревогу. Пока не поздно, решила отвлечь ребят от ненужных мыслей:
«Не смейте даже думать о том, что – бы бежать из дома. Это самое поганое дело. Я запрещаю вам обоим даже думать об этом. А твоя мать, Павел? Она вовсе с ума сойдёт. Любит она тебя пуще всех на свете». Раиска после этих слов матери, даже привстала со стула:
«Это что же за любовь такая? Одна ненависть к сыну!».
«Не говори, чего не знаешь! Мала ещё, что – бы в любви разбираться! А ты, Павел её не слушай. Ты, Паша, любимое дитё в семье». Пашка слушал тётку Алёну, а сам думал о своём:
«Я всё равно уйду, меня теперь никто и ни что не остановит». Алёна смотрела на парнишку и понима-ла, что он это решил окончательно. У неё вскипела за свою подругу обида:
«Беги, добивай мать, которую я только что еле — еле привела в чувства. На крыльце её нашла без созна-ния. Все вы, дети, эгоисты, раз уж и наша дочь решила бежать из дома! Пойду я к Евдокии, я там сейчас нужнее, а вам не буду мешать составлять план побега». Алёна встала, а вслед за ней и Павел встал, со-брался идти с ней. Спросил взволнованно:
«Что с мамой? Как она сейчас? Я побегу к ней, тётка Алёна». Он волновался, смотрел на удивлённую свою подружку, которая так же, как и Павел, испугалась за его мать. Алёна успокоила Павла:
«Ей уже лучше, не волнуйся».
-Тётка Алёна, вы с дядей Тимофеем для меня, как родные. Скажите мне правду – может я им не род-ной?»
Алёна, после такого вопроса снова села на стул, удивлённо посмотрела в грустные Пашкины глаза, подумала о чём – то и решила поведать ему ту давнюю историю. –
-Что ты, что ты, сынок? Ты родней родного Дусе и Степану. Любили они тебя! Евдокия сдувала с тебя пылинки. Рос ты в большой любви. Был жизнерадостным и весёлым, чувствовал, наверное, любовь к себе своих родных. Сестрёнки стояли в очередь, что – бы тебя покачать в колыбельке. Счастливая жизнь твоей матери и твоя кончилась, когда ушёл твой отец. Расстались два любящих человека, и плод их любви стал тяготить брошенную женщину, напоминать о былой любви и предательстве. Жизнь – сложная штука, Паша».
-Получается, что я за всё в ответе? Я оказался крайним во всей этой истории? И за это меня нужно бы-ло, как уже не нужный плод, сажать на землю голой попой? Да. Теперь хоть что – то проясняется. Вы-ходит, что я и впрямь – лишний. Живу, маячу перед мамкой, как маятник, напоминаю о прошлом. Те-перь – то я её понимаю. Не совсем, но понимаю». Пашка ещё больше загрустил, потом вздохнул и про-говорил: «Теперь – то я точно уйду, и никто мне не помешает». Алёна как могла, успокаивала маль-чишку:
«Не отвечают дети за родителей. Ты – это ты, а твой отец – он сам по себе. Живи, Паша, принимай жизнь, как большой подарок от Бога. А прожив её достойно, созидая в ней добро, это будет подарком для Бога от тебя». Раиска с нескрываемым уважением посмотрела на мать и подумала:
«Вот ведь какую мудрость её мамка знает и как хорошо она сказала». Но всё же ей сегодня было очень обидно за своего друга. Ничего плохого он не делал, а его так обидели! Когда мать Раискина ушла, она сказала:
«Знаешь, Пашка, а ты живи всегда у нас и тогда уходить не надо будет. Живи, пока вырастешь, а потом замуж меня возьмёшь. Здесь тебя никто и никогда не обидит и этот дом будет нашим. А мамка твоя пусть тогда побегает – придёт тебя повидать, а мы ей не откроем двери». Павел улыбнулся:
«Нет, я так не могу. Ведь придётся сталкиваться с ней. Вон дом, через забор». Раиска вскочила, завоз-мущалась:
«Так ты что, отказываешься от меня?»
-Ты не так меня поняла. Я от тебя не отказываюсь, но только когда поженимся – давай,
уедем отсюда» Раиска задумалась, потом грустным голосом проговорила:
«Нет, мне нельзя – мои родители без меня помрут. Тебе тоже нельзя бросать свой дом – там твои сёстры и они тебя очень любят».
Галинка с сестрёнками, проводив взглядом тётку Алёну, спешившую к себе домой, побежали в дом. Их мать лежала на кровати и сразу же приподнялась, лишь завидела девочек. Виновато глядя на них, про-изнесла:
«Простите меня, я очень перед вами виновата и перед Павликом. Спасибо вам за то, что так хорошо по-старались сегодня для своего брата. Я обещаю, что это больше не повторится». Младшие девочки смот-рели в ожидании на Галю. Та смотрела некоторое время на мать, потом улыбнулась и первая сделала шаг к Евдокии. Потом вздрогнули Олюшкины нарядные косички, готовые к примирению. И уже через минуту Дуся обнимала всех своих дочек. Она прислушалась к себе – в груди было тепло и спокойно. Почувствовала в себе перемену. И поняла вдруг, что второе её я окончательно растаяло, исчезло, осво-бодило её душу. Евдокия облегчённо вздохнула — теперь она хозяйка своим мыслям и своим действиям. Она радовалась тому, что дочки её простили. Главное теперь – прощение сына. Но зная своего Павлика, его доброе и отходчивое сердце, надеялась, что всё образуется!
Целый день проговорила Раиска со своим другом. Пашка выбрал себе из её библиотеки книгу про при-ключения, а вскоре услышали они пение со стороны Пашкиного двора.
«Запели наши мамки, значит теперь всё хорошо у Тёти Дуси» — заверила Раиска.
«Радуется, что ушёл я с глаз долой» — Небрежно бросил в сторону матери Пашка. Он всё ещё не мог успокоиться после её некрасивом и неоправданном поступке. Раиска не знала, что и сказать соседскому мальчишке. Песня лилась жалостливая, и от неё щипало глаза. Отец Раискин тоже был у Пашкиной матери, все втроём они впервые за много лет, отмечали Пашкино день рождение. Накормив именинни-ка ужином — молоком и булками, Раиска со знанием дела стала стелить Пашке постель.
«Сегодня у нас будешь спать. Мамка твоя разрешила. Да и тебе нужно в себя прийти. Раиска взбила пуховую подушку, заправила красиво простыню и ушла в свою комнату, пожелав Пашке спокойной ночи. Павел остался один в маленькой уютной комнатке, которая раньше была Раискиной. Потом, ко-гда она подросла, ей выделили комнату попросторнее. Павлу не спалось и не лежалось, хотя время бы-ло уже позднее. Перед глазами стояла картина в шалаше, мать в гневе и разбросанные пирожки. Улав-ливая пение со стороны своего дома, Пашка загрустил. Потом не вытерпел гнетущего настроения и вышел во двор на крылечко. Присел на ступеньки, глубоко вдохнул ночной воздух и удивился, как вкусно пахнет у них воздух в деревне. Терпким запахом полыни с мятой вперемешку. Дымком от банек и коровьем молоком. Странно, но не смотря на сегодняшнюю ссору с матерью, ему стало сейчас легко на сердце. Обида, которая захлёстывала его совсем недавно, незаметно растаяла и исчезла. Может от того, что у него есть друзья, которые придут на выручку в любую минуту. Это Раиска и ее родители. Его сестрёнки. Они для него сегодня так старались. Что ещё человеку нужно? Но то, что рассказала ему тётка Алёна, на сердце у Пашки были какие – то сомнения. Оказывается, в неприязни к нему его мате-ри был виновен его отец. После его ухода это наследство он передал сыну. Уходить. Надо уходить от-сюда. Никто и ничто его здесь теперь не удержит. Любовь к матери не вернуть, как не вернуть отца. Эх, отец! Может зря ты меня тогда не взял с собой, когда отдавала мать. Где ты теперь? Может где и сви-димся? Хочу я тебе в глаза посмотреть. Хочу сказать тебе спасибо за то, что родил и воспитал до одного года. Так выходит, что мамка не виновата вовсе. Ты бросил нас, детей, но ещё больше обидел наш